На следующий день Алексей вернулся к привычной сдержанности. Он работал, поел на кухне и снова отвечал коротко, словно ночного разговора не существовало. К ночной беседе Марина не возвращалась. За чаем она листала блокнот, а Алексей внезапно спросил, что там нарисовано. Услышав про карандашные наброски, он попросил показать. Марина не сразу передвинула блокнот через стол: рисунки были той частью жизни, которую она никому не демонстрировала. Всё же отказ выглядел бы искусственным, и она позволила ему полистать страницы.
Там не было законченных картин. Руки, оконные рамы, случайный кот на подоконнике, замеченный из окна транспорта, лица без подробностей — Марина рисовала, чтобы глаз учился видеть, а рука не забывала замеченное. Алексей рассматривал листы медленно и без шуток. Вернув блокнот, сказал только: «Неплохо». В его исполнении это звучало не как любезность, а как честная оценка. На лице на мгновение возникла незавершённая улыбка. Марина уже начинала распознавать такие движения, которые он обрывал прежде, чем они становились явными.
Когда после обеда она мыла чашки, Алексей задержался у кухонной двери. Он вернулся к вчерашнему вечеру и признал, что Марина правильно сделала, постучав. Девушка не повернулась и не придала этой фразе нарочитой значительности. Она лишь ответила, что поняла. Кресло мягко отъехало по коридору. Марина осталась у раковины и подумала, что маленькая трещина в его защите не исчезла утром. Алексей вновь прикрыл её привычной холодностью.
К концу третьей недели Марина знала его распорядок лучше, чем он предполагал. Алексей пил крепкий кофе без сахара и раздражался от одного вида растворимого. С девяти до двух работал, затем делал перерыв и возвращался к ноутбуку с пяти до восьми. По средам приезжал физиотерапевт Дмитрий — крепкий немногословный мужчина. После занятий Алексей бывал измождённым и особенно резким. В такие вечера Марина не стучала, а оставляла материалы возле двери. Она также заметила, что он не переносит телевизор, зато иногда включает едва слышную инструментальную музыку.
Все эти сведения она собирала без расспросов. Детский дом научил сначала наблюдать за чужим пространством и только потом решать, можно ли в нём говорить. Алексей, по всей видимости, изучал её тем же способом. Однажды вместо очередной статьи он снял со стеллажа старый роман и протянул Марине. Она не читала эту книгу ни в школе, ни позднее. Весь вечер девушка произносила текст вслух, а Алексей сидел с закрытыми глазами. Она уже умела отличать сон от сосредоточенного слушания: во сне его голова слегка склонялась, сейчас же он сохранял напряжённую неподвижность.
Когда глава закончилась, Алексей не попросил продолжить. Он спросил, почему Марина ни разу не выясняла подробности аварии. Большинство людей, услышав даже небольшую часть, начинали допытываться — из сочувствия или обычного любопытства. Марина закрыла книгу и ответила, что он сам рассказал ровно столько, сколько хотел. Алексей признал, что она действительно не похожа на большинство его посетителей. Затем без всякого перехода спросил, не чувствует ли она себя одинокой в этом доме. Вопрос оказался настолько личным, что требовал правдивого ответа…
