Вадим равнодушно пожал плечами.
— Не надо драматизировать. Бывает, человек оказывается не в той среде. Я давно перерос этот дом. Просто не все способны это принять.
Павел говорил медленно, будто укладывал каждое слово на своё место:
— Если ты продолжишь обращаться с моей дочерью как с помехой в своей прекрасной жизни, я сам помогу ей избавиться от этой помехи. И поверь, тебе это не понравится.
На этот раз Вадим не улыбнулся.
— Она никуда не уйдёт. Лена достаточно умная, чтобы понимать, чем рискует. У неё нет выбора.
Павел вернулся домой с тяжестью в груди. Воздух казался густым, как перед грозой. Он понимал: всё плохо. Но ещё не знал, насколько близко беда.
Через три недели Лены не стало.
Она умерла во вторник на работе — между совещанием по поставкам и звонком, который так и не успела сделать. Вадим позвонил Павлу днём и сообщил это почти деловым голосом:
— Павел Андреевич, тут такая ситуация. Лене стало плохо. Она в больнице. Вам лучше подъехать.
Когда Павел приехал, дочь уже ушла.
Врач говорил коротко и устало: тяжёлый сердечный приступ, хроническое переутомление, давние проблемы с ритмом сердца, обследование откладывалось.
Павел слушал и понимал: болезнь не появляется на пустом месте. Она годами копится там, где человек живёт на износ, где отдых каждый раз считается слабостью, просьба о помощи — капризом, а усталость — поводом для насмешки.
На похоронах Вадим стоял у гроба не как муж, потерявший жену, а как занятый человек, которого отвлекли от важных дел. Многие это заметили. Но вслух никто ничего не сказал: рядом с могилой люди часто молчат даже о том, что очевидно.
Земля ещё не успела осесть, когда Вадим отвёл Павла к ограде. В одной руке он держал телефон. В другой не было ничего — ни цветка, ни платка, ни следа человеческого горя.
— Павел Андреевич, давайте прямо. Мне надо устраивать жизнь. Я ещё женюсь. Троих девчонок на себя брать не собираюсь. Забираете их — хорошо. Нет — оформлю в учреждение. Там сейчас нормальные условия, не надо заранее делать трагедию.
Павел посмотрел на него так, будто впервые видел.
— Ты понимаешь, что говоришь о своих дочерях?
— Я говорю о лишнем грузе, который мне больше не нужен. Не усложняйте. Вы человек практичный, разберётесь.
Ярость поднялась в Павле тяжёлой волной, но наружу не вышла. За долгие годы в цехе он усвоил: когда внутри кипит металл, нельзя размахивать руками. Один удар — и ты теряешь управление.
Позади послышался тихий шорох.
Павел обернулся.
Милана, Арина и Соня стояли совсем рядом. Они слышали всё. Но на их лицах не было ни ужаса, ни растерянности. Только та самая странная, ровная, почти взрослая улыбка.
В тот же день Павел забрал внучек к себе.
Вадим не спросил, когда они вернутся. Не вышел проводить. Не позвонил вечером. В машине Милана обнимала сестёр, Арина смотрела в окно, сжав губы, а Соня крутила в руках платок так крепко, будто пыталась свернуть вместе с ним всю злость, которую нельзя было выпустить.
Дома Павел начал делать то, что умел: наводить порядок. Застелил кровати, достал полотенца, поставил воду, проверил замки, разложил вещи. Мужчины его поколения часто не знали, как говорить о боли, зато знали:
