— Ты слышала.
Её лицо изменилось. Кажется, впервые она услышала от меня не просьбу, не намёк, не сдержанное замечание, а прямую границу.
В этот момент из спальни вышел Андрей. Он посмотрел на нас и сразу нахмурился.
— Что опять происходит?
Инга оказалась быстрее.
— Представь, я случайно выпила её напиток, а она разговаривает со мной так, будто я украла что-то ценное.
Я усмехнулась. Смех получился сухим.
— Конечно. Всё случайно. Случайно выпила, случайно взяла, случайно задержалась больше месяца. У тебя всё превращается в маленькую ошибку, если это удобно.
Андрей тяжело посмотрел на меня.
— Марина, что это за тон?
Я повернулась к нему.
— Тон человека, которого довели до предела.
Он открыл рот, но я не дала ему продолжить.
— Сегодня ты отвезёшь свою сестру искать жильё. Я говорю это последний раз. Так дальше в этом доме не будет.
В гостиной стало тихо.
Инга медленно поднялась.
— Ты правда меня выгоняешь?
— Да, — ответила я спокойно. — Я выгоняю не человека. Я выгоняю из своего дома наглость, беспорядок и привычку считать чужое своим.
Андрей шагнул ко мне и схватил за запястье.
— Успокойся.
Я посмотрела на его руку, потом на него.
— Человеком, который больше месяца должен был сохранять спокойствие, была я.
Я высвободилась, взяла папку и ушла в спальню. Впервые за долгое время я не дрожала. Я понимала, что впереди будет хуже, но и ясно знала: точка молчания пройдена.
Как только дверь закрылась, из гостиной раздались рыдания. Не тихие, не сдержанные, а громкие, рассчитанные на весь дом.
— Я же с самого начала говорила, что не хочу никому мешать! — всхлипывала Инга. — Теперь невестка открыто меня выгоняет. Куда мне с детьми идти? Ладно, уйду. Будем где-нибудь перебиваться. Будем голодать, мёрзнуть, но как-нибудь выживем.
Я сидела на краю кровати и сжимала папку так сильно, что угол впился в ладонь. Раньше её слёзы, может быть, заставили бы меня почувствовать жалость. Теперь они вызывали только усталость.
Усталость от того, что каждый разговор о границах она превращала в разговор о жестокости. Каждый упрёк — в свою трагедию. Каждое «нельзя» — в «вы хотите моей гибели».
За дверью Андрей говорил с ней тем мягким голосом, которым давно уже не говорил со мной.
— Инга, не надо так. Марина просто вспылила. Я поговорю с ней.
Каждое его слово падало на старую рану, как холодная вода. Я больше не удивлялась. Даже не злилась так остро, как раньше. Во мне росло что-то более тяжёлое — глубокое разочарование, после которого у человека заканчиваются силы спорить.
Через несколько минут дверь спальни открылась. Андрей вошёл, прикрыл её за собой и прислонился к шкафу. Несколько секунд он молчал, подбирая слова.
Я не подняла головы.
— Если ты пришёл просить меня потерпеть ещё, не начинай.
Он выдохнул.
— Я не хочу, чтобы всё дошло до крайности.
Я тихо рассмеялась.
— До крайности? Андрей, ты вообще понимаешь, сколько раз я уже терпела? Я терпела, когда твоя сестра заняла мой кабинет. Терпела, когда она ела наши продукты и не предлагала ни помощи, ни денег. Терпела, когда у Севы забирали игрушки. Терпела, когда его толкали. Терпела жизнь в собственном доме, где стала лишней. И теперь крайность — это я?
Он сжал губы и подошёл ближе.
— Марин, она правда в тяжёлом положении. Я не могу просто выгнать её сейчас.
Я медленно подняла глаза.
— Не можешь или не решаешься?
