— прохрипела Анастасия в ту ночь, когда дыхание её стало редким и свистящим, похожим на звук прохудившихся мехов. — Подойди ближе. Сядь вот сюда, на край.
Виктория наклонилась, и костлявые пальцы свекрови вцепились в её запястье с такой силой, какой невозможно было ожидать от умирающей. Ногти впились в кожу до боли, и глаза, затуманенные морфином, вдруг вспыхнули пронзительной ясностью, какая бывает у людей перед самым концом.
— Я знаю, — прошептала старуха, притягивая невестку к себе. — Про Вьетнам этот липовый знаю. Про бабу его знаю. Валерка… он не мой, дочка. Не от меня он такой вышел. Подкидыш он. Нашла я его в восемьдесят шестом, на крыльце больницы, в метель.
— Анастасия Прохоровна, что вы?..
— Молчи и слушай, времени нет. — Свекровь притянула её ещё ближе, так что Виктория чувствовала её слабое прерывистое дыхание на своей щеке. — Когда похоронишь меня, езжай на хутор. В летней кухне погреб есть, ты знаешь где. Под ящиком с картошкой копай. Там коробка железная, из-под леденцов. Всё тебе оставила, слышишь? Всё твоё. Ты мне дочкой стала, Вика. Настоящей дочкой. А он… Он чужой и есть. Чужой по крови и по душе.
— Мама… — Слово вырвалось само, впервые за три года брака.
Анастасия улыбнулась. Впервые за все эти страшные месяцы болезни морщины на её лице разгладились на мгновение.
— Вот так-то лучше. — Она откинулась на подушку, и хватка её ослабла. — Устала я, дочка. Спать хочу. Ты посиди со мной ещё немного.
Рука свекрови соскользнула с запястья Виктории и упала на одеяло. Дыхание прекратилось так тихо, так незаметно, что не сразу стало понятно: ушла.
Виктория сидела неподвижно, держа ледяную ладонь в своих тёплых руках, и слушала, как воет метель за окном, заметая следы прежней жизни, унося в белую мглу всё, что было до этой ночи.
Дрожащими пальцами она набрала номер мужа, но гудки уходили в пустоту — абонент недоступен. Ещё раз. И ещё. На шестой раз пришло сообщение в мессенджер: «На переговорах, не могу говорить. Что случилось?»
Виктория написала, с трудом попадая по буквам: «Мама умерла». Две синие галочки — прочитано. И тишина. Долгая, бесконечная тишина в ответ.
Он позвонил через три часа, когда Виктория уже вызвала скорую для констатации смерти и сидела в кухне, глядя в стену невидящими глазами. Голос его был полон наигранного горя, от которого у неё свело скулы.
— Как? Когда? Я же только вчера с ней разговаривал! Господи, мамочка!
— Ты не звонил ей два месяца, Валера, — она сама удивилась, как ровно и холодно прозвучал её голос. — Я проверяла её телефон каждый день.
— Вика, ты в шоке, ты путаешь, это понятно. — Он мгновенно сменил тон на сочувственно-снисходительный, каким разговаривают с капризными детьми. — Послушай, я понимаю, как тебе тяжело, но я не могу приехать. Контракт на финальной стадии, понимаешь? Если уеду сейчас, завод потеряет миллионы, меня уволят без выходного пособия.
— На похороны собственной матери ты не приедешь?
— Вик, ну пойми ты! — В его голосе зазвучало раздражение, которое он пытался замаскировать под усталость. — Потерпи ещё немного. Я всё компенсирую, клянусь тебе. Каждую копейку верну.
На похоронах в тесном зале городского крематория собралось человек двадцать. Три соседки из села, приехавшие ещё затемно на рейсовом автобусе, пара дальних родственниц Анастасии из Кривого Рога, несколько коллег Виктории, которые пришли поддержать и помогали нести венки.
На табуретке рядом с фотографией покойной, украшенной чёрной лентой, стоял планшет с видеосвязью. Валерий в чёрной рубашке, на фоне белой гостиничной стены, со слезами на щеках, которые текли так натурально, что Виктория невольно восхитилась его актёрским талантом.
— Мамочка! — всхлипывал он в экран, прижимая руку к груди. — Прости, что не успел… Я так старался заработать на твоё лечение, так хотел тебя вылечить!
— Бедный Валера! — шептались соседки, утирая глаза платками. — Так далеко работает, ради семьи старается, даже проститься с матерью не смог. Вот ведь судьба какая…
Обсуждение закрыто.