Каждый день был похож на хождение по минному полю. Аглая упивалась своей кажущейся властью. Она демонстративно занимала ванную по утрам, заставляя Анну и Машу собираться в школу в спешке.
Она оставляла грязную посуду на столе, брезгливо морщась на еду, которую Анна готовила. Она громко, так, чтобы было слышно через стену, обсуждала со Стасом, как скоро истекут эти проклятые тридцать дней, и они наконец-то вышвырнут эту нищенку навсегда. Анна терпела.
Она мыла за ними тарелки. Она стирала рубашки Стаса, стараясь не смотреть на пятна помады на воротниках — следы его новых побед, о которых Аглая так любила упоминать вскользь. Анна превратилась в тень в собственном доме.
Она ходила тихо, говорила мало, всем своим видом показывая, что смирилась с поражением и просто доживает здесь свои последние дни. Но у этой покорности была обратная сторона. Каждую ночь, когда квартира погружалась в сон, Анна садилась за стол в спальне при свете маленькой настольной лампы.
Она доставала наушники и включала диктофон на телефоне. Она записывала их разговоры. Аглая и Стас, уверенные в своей безнаказанности и в том, что Анна — глупая, запуганная мышь, не стеснялись обсуждать свои дела прямо на кухне.
Они пили вино и строили планы. «Стасик, я договорилась с бригадой», — звенел голос Аглаи на одной из записей. «Они начнут сносить несущую стену в павильоне уже в четверг».
«Аглая, ты с ума сошла?» — голос Стаса звучал испуганно. «Это же рынок, там все перекрытия рухнут, нам никто не даст разрешения на снос несущей стены».
«Ой, да брось ты! — смеялась сестра. — Какое разрешение? Кому мы там будем платить, этой администрации?»
«Сунем проверяющему на лапу пару десятков тысяч, и он закроет глаза. Я хочу огромные витрины от пола до потолка, мой салон должен быть самым крутым в городе. А деньги… ну, выведешь еще немного со счетов своей конторы, никто не заметит».
Анна слушала эти записи, и ее губы трогала холодная, жесткая улыбка. Они сами плели себе петлю. Каждый их разговор, каждое слово о взятках, о незаконной перепланировке, о воровстве с работы Стаса — все это ложилось в тяжелую, безжалостную папку, которую Анна мысленно собирала против них.
Они планировали разрушить здание, принадлежащее ее бабушке. Здание, которое теперь принадлежало ей. Днем Анна уходила на работу в диспетчерскую, где в своей стеклянной будке чувствовала себя живой.
Она связывалась с Михаилом, изучала финансовые отчеты рынка, вникала в схемы аренды. Она готовилась. Вечерами она возвращалась в этот адский дом, где ее ненавидели, и снова надевала маску забитой жертвы.
Прошло две недели, наступил вечер пятницы. Маша сидела за столом в их комнате и рисовала цветными карандашами. Анна сидела на краю кровати, штопая порванную куртку дочери.
За стеной, на кухне, громко играла музыка: Аглая праздновала подписание какого-то предварительного договора с поставщиками оборудования для своего будущего салона. Слышался звон бокалов и пьяный смех Стаса. Анна посмотрела на дочь.
Маша склонила голову над листом бумаги, ее лицо было спокойным и сосредоточенным. Она рисовала большой, яркий дом с желтой крышей и зеленым садом. Впервые за долгое время девочка не вздрагивала от громких звуков за стеной.
Она привыкла. Она знала, что мама рядом, что они в своей комнате и что закон на их стороне. Анна отложила иголку с ниткой.
Она легла на подушку и закрыла глаза, чувствуя, как напряжение последних дней медленно отпускает ее тело. Впервые за эти недели она почувствовала себя почти в безопасности. У нее был план.
У нее были доказательства. У нее были ключи от огромной империи, оставленной бабушкой. Ей нужно было продержаться еще совсем немного, дождаться официального вступления в наследство, и тогда она нанесет удар.
Адвокат сказал, что закон защитит их. Что Стас не посмеет выгнать их до решения суда, которое может затянуться на месяц. Анна поверила в эту юридическую броню.
Она поверила, что самое страшное уже позади, что она перехитрила их, вернувшись в квартиру на своих условиях. Она засыпала под приглушенный смех Аглаи — уверенная, что контролирует ситуацию. Она не знала, что правила игры, в которую играла сестра ее мужа, не подразумевали ни судов, ни законов, ни жалости.
Анна расслабилась, позволив себе роскошь ложного спокойствия в доме, который уже перестал быть ее крепостью. И это была самая страшная ошибка, которую она могла совершить. Утром во вторник Анна, как обычно, поцеловала спящую Машу в лоб, тихо прикрыла дверь спальни и ушла на смену в диспетчерскую.
День на работе выдался тяжелым. В городе с утра зарядил мелкий, ледяной дождь, дороги превратились в сплошное месиво из грязи и мокрых листьев. Заказы сыпались один за другим, рация не умолкала ни на секунду…
