Стас выгнал ее из квартиры. Он забрал ее сбережения. Он думал, что лишил ее всего, оставив ни с чем на холодной улице.
Он думал, что власть — это бумажка с печатью и стены, оклеенные дорогими обоями. Но настоящая власть не живет в бетонных коробках. Настоящая власть — это когда люди идут к тебе, когда гаснет свет.
Когда им страшно. Когда им нужна защита. Анна медленно закрыла тетрадь.
Страх, который душил ее последние сутки, исчез. На его место пришла холодная, спокойная уверенность. Она не бездомная собака, которую выпнули на мороз.
Она — внучка своей бабушки. И у нее есть своя армия. Маша дернула ее за рукав.
«Мам, а мы пойдем домой?» Анна посмотрела в глаза дочери. «Пойдем, маленькая моя, обязательно пойдем».
Она аккуратно спрятала тетрадь с рецептами во внутренний карман куртки, поближе к сердцу. Пора было возвращать долги. Пора было узнать, что еще скрывала бабушка Вера.
Анна поднялась со скамейки, взяла дочь за руку и решительно направилась к выходу из парка. У нее было назначено еще одно дело. Она должна была встретиться с нотариусом.
И на этот раз не для того, чтобы отдавать свои деньги. Анна толкнула тяжелую, обитую потрескавшимся дерматином дверь с табличкой «Нотариус». Внутри пахло старой бумагой, сургучом и крепким черным чаем.
Маша, крепко сжимая мамину руку, робко жалась к ее ногам. Девочка устала от долгой утренней прогулки, ее глаза слипались. За массивным дубовым столом сидел Михаил.
Он совершенно не походил на типичного успешного юриста. Помятый твидовый пиджак, очки в роговой оправе, съехавшие на кончик носа, и взлохмаченные седые волосы делали его похожим на рассеянного университетского профессора. Увидев Анну, он медленно поднялся, снял очки и потер переносицу.
«Здравствуйте, Анна. Проходите, садитесь. Девочке, наверное, лучше подождать в приемной, там на диване лежат раскраски и карандаши».
Анна кивнула. Она присела на корточки, поправила Маше шарфик и мягко подтолкнула ее к кожаному дивану в углу небольшой прихожей. «Порисуй немного, зайчонок, я скоро».
Она прошла в кабинет и опустилась на жесткий стул для посетителей. Внутри нее все еще жила надежда. Маленькая, робкая надежда на то, что бабушка оставила ей хотя бы небольшую сумму.
Может быть, тысяч пятьдесят или сто? Этих денег хватило бы, чтобы снять крошечную однокомнатную квартиру на окраине, купить Маше новую кровать, теплую одежду взамен выброшенной и как-то продержаться первый месяц, пока она не найдет подработку. Большего она не просила.
Михаил подошел к двери кабинета и, к удивлению Анны, повернул ключ в замке. Раздался громкий, отчетливый щелчок. Он вернулся к столу, но не стал садиться в кресло.
Вместо этого он подошел вплотную к Анне. Его теплая, сухая рука легла на ее вздрагивающее плечо. Жест был настолько отеческим, настолько полным сочувствия, что у Анны снова предательски защипало в глазах.
«Анна, — голос нотариуса звучал тихо, но очень твердо. — Я знаю, что произошло вчера. Я знаю про квартиру и знаю про мусорные баки».
Анна резко вскинула голову. «Откуда? Откуда вы знаете?»
Михаил горько усмехнулся. «Твой муж, Станислав, звонил мне сегодня утром. Требовал ускорить оформление отказа от ваших совместных счетов».
«Он был очень доволен собой. Сказал, что ты приедешь, подпишешь все бумаги, и проблема будет решена. Он думает, что вышвырнул на улицу нищенку, бесправную прислугу, которая будет молча глотать слезы».
Рука Анны непроизвольно сжалась в кулак. Серебряная монета в кармане больно впилась в ладонь. «Я подпишу этот отказ», — глухо сказала она.
«Мне нужна Маша. Я не могу с ними воевать прямо сейчас, у меня ничего нет. Бабушка… она оставила мне хоть что-то, дачу или, может, какие-то сбережения на сберкнижке?»
Михаил убрал руку с ее плеча, обошел стол и открыл тяжелый металлический сейф, встроенный в стену. Он достал оттуда толстую, перевязанную суровыми нитками картонную папку и с глухим стуком положил ее прямо перед Анной. «Улыбнись, Анна», — сказал он, глядя ей прямо в глаза.
В его голосе зазвучали стальные нотки. «Твой муж не знает, какой была последняя воля твоей бабушки. Ты только что стала самой богатой женщиной в городе».
Анна непонимающе заморгала. «Что? Какой богатой? Вы о чем?»
«Бабушка Вера получала пенсию двенадцать тысяч. Она варенье на рынке продавала, чтобы за свет заплатить». Михаил сел в свое кресло и медленно развязал тесемки на папке.
«Она не продавала варенье, Аня. Она наблюдала за своими владениями. В девяностых ее называли Зоей Рынка».
«Никто не знает, почему Зоя, но это имя шепотом произносили самые авторитетные люди в этом городе. Твоя бабушка владела шестьюдесятью процентами центральной площади. Все мясные ряды, крытые овощные павильоны, административное здание и окружающие коммерческие площади — все это принадлежало ей».
«И теперь все это принадлежит тебе». Анна перестала дышать. Комната внезапно поплыла перед глазами.
Запах сургуча стал невыносимым. «Это… это какая-то ошибка, — прошептала она, вцепившись побелевшими пальцами в край стола. — Этого не может быть, мы жили очень скромно».
«Она никогда… она даже новое пальто себе не покупала». «Она была мудрой женщиной, — мягко перебил Михаил. — И она знала цену деньгам».
«Знала, как они портят людей, особенно таких, как семейка Варягиных. Вера видела, как Аглая и Стас относятся к тебе. Она видела эту снисходительность, это высокомерие».
«Она не хотела давать им в руки такую власть, пока была жива. Но она подготовилась». Он достал из папки плотный лист бумаги, испещренный мелким текстом и печатями.
«Это завещание. В нем есть особый пункт, мы называли его «условием жестокости». Вера знала, что как только она умрет, Варягины попытаются от тебя избавиться»…
