Стас дрожащей рукой взял ручку. Он не стал спорить. Он не просил дать ему шанс.
Он просто склонился над бумагой, прижимая ее к колену, и, глотая слезы, поставил свою подпись. Он подписал приговор своей прежней жизни в полном молчании. Анна забрала документ и аккуратно убрала его в папку.
Затем она повернулась к Маше. Девочка, увидев, что мама идет к ней, бросилась ей навстречу, уткнувшись заплаканным лицом в строгий пиджак. Анна подхватила дочь на руки, прижимая к себе так крепко, словно боялась, что она исчезнет.
«Все закончилось, маленькая моя, — прошептала Анна в волосы дочери. — Мы идем домой». Она развернулась и пошла сквозь расступающуюся толпу, не оборачиваясь ни на рыдающую на асфальте Аглаю, ни на стоящего на коленях Стаса.
За ее спиной Григорий и его люди уже начали выносить коробки с косметикой из салона, освобождая площадь от грязи, которую принесли с собой Варягины. Последующие часы слились для Анны в один непрерывный поток тихой, безжалостной эффективности. Площадь перед рынком опустела.
Григорий и его крепкие ребята молча, без лишней суеты, вынесли коробки с дорогой косметикой, зеркала и кресла из панорамного павильона, сложив их прямо на мокрый асфальт у обочины. Аглаю, которая так и не смогла прийти в себя и продолжала сыпать проклятиями, двое охранников аккуратно, но жестко взяли под руки и вывели за ворота рынка. Ее визгливый голос еще долго эхом разносился по улице, пока окончательно не потонул в шуме проезжающих машин.
Стас исчез еще до того, как вынесли последнее кресло. Понимая, что заявление о краже денег из компании — это не пустая угроза, он в тот же вечер собрал свои вещи в две спортивные сумки и съехал. Он снял крошечную, пропахшую сыростью комнату на самой окраине Верхнерска.
Вскоре слухи о его махинациях дошли до руководства логистической фирмы, и Стаса уволили с «волчьим билетом». Его хваленая репутация, которой он так гордился, рассыпалась в прах. Он стал никем.
Человеком, который променял семью на иллюзию величия и остался у разбитого корыта. Через две недели адвокат передал Анне ключи от их бывшей квартиры. Она пришла туда одна.
Медленно прошлась по комнатам. Провела рукой по обоям в детской, постояла на кухне, где столько ночей глотала слезы, слушая насмешки Аглаи. Квартира была пуста и тиха, но стены все еще хранили яд прошлых лет.
Анна поняла, что никогда не сможет здесь жить. Слишком много боли впиталось в этот паркет. Слишком много иллюзий было здесь похоронено.
Она продала квартиру. Продала быстро, не торгуясь. А все вырученные деньги вложила в дело, которое давно задумала.
В самом тихом, зеленом дворе центрального рынка, вдали от шумных торговых рядов, она приказала отреставрировать старое кирпичное здание. Там открыли просторную, светлую библиотеку и детскую студию. Это стало местом, где дети торговцев, грузчиков и водителей могли в тепле и безопасности делать уроки, рисовать и читать, пока их родители зарабатывали на хлеб.
Прошел год. Выдалось ясное, солнечное утро вторника. Анна стояла на широком балконе административного корпуса, прямо возле «красного угла» — бывшего тайного кабинета бабушки Веры, который теперь стал ее официальным офисом.
Она глубоко вдохнула утренний воздух. Ветер приносил с площади густые, теплые запахи свежеиспеченного хлеба, жареных кофейных зерен и спелых яблок. Рынок внизу жил своей привычной, но совершенно новой жизнью…
