— Снаружи, — повторила Карагыс строго. — Иначе не берусь.
Немира обняла Аяну за плечи, потянула к выходу.
— Пойдем, — шептала она. — Не спорь. Она знает, что делает.
Дверь закрылась за ними с тихим скрипом. Аяна осталась на улице, на деревянной лавочке у дома. Немира села рядом, Сарам прислонился к стене, закурил; дым поднимался вверх, растворяясь в ночном воздухе. Из дома послышался тихий монотонный голос — Карагыс читала молитвы. Слова были непонятными, древними, на каком-то другом языке. Аяна слушала, обхватив себя руками. Ночь была холодной, пахла росой и прелыми листьями. Час прошел. Второй. Третий. Голос не смолкал — ровный, настойчивый, как течение реки. Аяна сидела, уставившись в темноту. Немира задремала, положив голову ей на плечо. Сарам курил одну сигарету за другой.
На четвертый час Аяна почувствовала, как веки становятся тяжелыми. Усталость навалилась разом: она не спала больше суток, тело требовало отдыха. Она попыталась бороться, но глаза закрывались сами собой. Уснула, сидя на лавочке, обняв себя за плечи.
Резкий крик разорвал тишину. Аяна вскочила так быстро, что чуть не упала. Сердце колотилось, в ушах звенело. Крик повторился — громкий, требовательный, младенческий.
— Это… это она? — Аяна посмотрела на Немиру, которая тоже проснулась.
— Беги! — крикнула Немира, подталкивая ее.
Аяна рванула к двери, распахнула ее. Ворвалась в дом. Карагыс стояла у стола, тушила свечи; их было много, штук двадцать, оплывшие, с длинными фитилями. Дым стелился по комнате, пах воском и травами. А на столе, завернутая в одеяло, лежала Айсулу. И плакала. Настоящим громким плачем, размахивая ручками, краснея от усилия.
— Моя девочка!
Аяна бросилась к ней, схватила на руки. Айсулу плакала, но это был здоровый плач — сильный, требовательный. Девочка повернула голову, ткнулась носом в грудь Аяны, открыла ротик.
— Она голодная, — сказала Карагыс, туша последнюю свечу. — Покормите ее.
Аяна расстегнула рубашку дрожащими руками, подставила грудь. Айсулу впилась губами и начала сосать — жадно, с причмокиванием, как не делала уже два месяца. Молоко текло, девочка глотала, не останавливаясь. Слезы лились из глаз Аяны — горячие, облегчающие. Она гладила дочь по головке, целовала макушку, не веря в то, что происходит.
— Как вы… — начала она, но Карагыс подняла руку.
— Не сейчас, — сказала старушка устало. — Езжайте домой. Кормите ее, давайте отдыхать. Через две недели, когда девочка окрепнет, приезжайте снова. Тогда и поговорим.
— Спасибо, — Аяна встала, прижимая сытую и сонную Айсулу к груди. — Спасибо вам!
Карагыс кивнула. Проводила их до двери, закрыла за ними.
Дорога домой показалась короткой. Аяна сидела на заднем сиденье, держа дочь на руках. Айсулу спала — крепко, спокойно, посапывая носиком. Щечки порозовели, дыхание стало ровным, глубоким. За окном начинало светать. Небо на востоке окрасилось в розовый, птицы запели. Воздух пах утренней свежестью и надеждой.
Первые сутки Айсулу просыпалась каждые два часа. Открывала глазки, морщилась и начинала плакать — громко, требовательно. Аяна вскакивала, брала ее на руки, подставляла грудь. Девочка ела жадно, причмокивая и хватаясь ручонками за рубашку, как будто боялась, что молоко исчезнет.
— Ешь, ешь, моя хорошая! — шептала Аяна, гладя дочь по головке. — Ешь сколько хочешь!
После каждого кормления Айсулу засыпала. Сон был крепким, без всхлипываний и стонов, которыми сопровождался последние месяцы. Аяна ложилась рядом, но сама не могла уснуть. Все прислушивалась к дыханию дочери, боясь, что тишина вернется.
На второй день Аяна достала детские весы из шкафа. Поставила их на стол, они качнулись, скрипнули. Положила Айсулу на чашу, придерживая рукой. Стрелка показала три килограмма двести грамм. Аяна моргнула, посмотрела снова. Неделю назад было два килограмма восемьсот. Такого не бывает. Но весы не врали. Она взяла дочь на руки, прижала к себе, почувствовала, как тельце стало чуть тяжелее, плотнее. Кожа на ручках больше не висела складками, щечки округлились.
— Ты растешь! — прошептала Аяна, целуя влажный лобик. — Ты снова растешь!
Нурлан вернулся на третий день. Вечером, когда солнце уже садилось за холмы, бросая длинные тени на двор. Входная дверь хлопнула, послышались шаги.
— Я дома! — крикнул он из прихожей, стягивая ботинки.
Аяна сидела на диване, держа Айсулу на руках. Девочка не спала, смотрела на маму большими темными глазами и улыбалась — беззубо, слюняво. Нурлан вошел в комнату, остановился на пороге. Замер.
— Это… — он сделал шаг вперед, глядя на дочь. — Это правда она?
— Да, — Аяна кивнула.
Он подошел ближе, присел на корточки перед ними. Протянул руку, коснулся пухлой щечки Айсулу. Девочка повернула голову, посмотрела на него, улыбнулась.
— Но как? — голос Нурлана дрожал. — Врачи сказали…
— Я возила ее к знахарке, — Аяна гладила дочь по спинке. — Бабушке Карагыс. Она помогла.
Нурлан уставился на нее.
— К знахарке? — переспросил он, вставая. — Ты серьезно? Это же… это шарлатанство.
— Посмотри на нее. — Аяна подняла Айсулу выше. — Три дня назад она умирала. Теперь она здорова. Это факт.
Он молчал, рассматривая дочь. Потом провел рукой по лицу, потер глаза.
— Не понимаю, как такое возможно, — пробормотал он. — Но раз помогло… Главное, что ей лучше.
Сел рядом на диван, обнял Аяну за плечи. Она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, запах одеколона и табака. Обида на то, что он не приехал в реанимацию, еще жила где-то глубоко внутри, но сейчас это казалось неважным. Дочь была жива. Это было главное.
Дни пошли один за другим, медленные и спокойные, как река после шторма. Айсулу ела, спала, бодрствовала. К концу первой недели она начала гулить, тихо, нежно протягивая гласные звуки. Аяна разговаривала с ней, показывала погремушки, которые звенели, и девочка следила за ними взглядом, тянулась ручками.
— Смотри, как она выросла, — сказал Нурлан однажды вечером, склонившись над кроваткой.
Аяна подошла, встала рядом. Айсулу лежала на спинке, размахивала ручками и ножками, улыбалась. Комбинезон, который месяц назад был велик, теперь впору.
— Она снова набирает вес, — Аяна улыбнулась. — Уже три восемьсот.
— Как в роддоме. — Нурлан покачал головой. — Будто все начинается заново.
И это было правдой. Айсулу возвращалась к жизни, отматывая время назад. Щечки розовели, глаза блестели, кожа стала упругой и гладкой. Она начала переворачиваться на животик, опираться на ручки, поднимать головку. Аяна собирала грязные пеленки в таз, стирала их руками — ткань пахла детским мылом и свежестью — и вешала сушиться на веревку. Готовила кашу, кормила Нурлана, убиралась в доме. Все было как раньше, как должно быть, когда в семье здоровый ребенок.
Однажды, перебирая вещи в шкафу, Аяна нашла сумку, в которой ездила в больницу. Открыла ее. Внутри лежали документы, носовой платок, телефон и серебряный кулон на тонкой цепочке. Она вынула его, подержала в руке. Металл был холодным, тяжелым. Орнамент поблескивал в свете лампы. Аяна вспомнила, как сняла кулон в больнице, когда забирала дочь. Просто стянула с шеи и сунула в сумку, не думая. И больше не надевала. Странно. Свекровь говорила, это оберег, защита от болезней. Но Айсулу начала болеть после того, как стала его носить. И выздоровела после того, как он был снят. Совпадение? Или…
Обсуждение закрыто.