— выдохнула Аяна.
— Представляешь? Аборт за «Тойоту». — Он покачал головой, довольный собой. — А я выбрал тебя. Сказал им: идите вы. Моя жена, моя дочь.
Он прошел в комнату, рухнул на диван и заснул через минуту, похрапывая в подушку. Аяна стояла посреди кухни, положив руки на живот. Ребенок внутри толкался, сильно, требовательно. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь в руках. Теперь она понимала. Понимала, почему свекровь ни разу не позвонила спросить, как беременность. Почему отец Нурлана молчал, как камень. Они хотели, чтобы ее не было. Чтобы этого ребенка не было.
На следующий день она попыталась позвонить свекрови. Набрала номер дрожащими пальцами.
— Алло? — голос Сурки был холодным, как лед.
— Здравствуйте, это Аяна. Я хотела… — она запнулась. — Может, приедете к нам? Посмотрите, как мы обустроились?
— Занята, — ответила Сурка коротко. — Потом как-нибудь.
Гудки. Аяна опустила телефон. Руки дрожали.
Схватки начались ночью, когда на небе висела тонкая полоска молодой луны — серебряная, холодная. Боль накатывала волнами, сжимая живот железными клещами. Аяна кричала, царапала простыни, чувствовала, как мир сужается до одной точки.
Нурлан вез ее в больницу, держась за руль обеими руками. Костяшки пальцев побелели.
— Дыши, дыши, — повторял он, но голос звучал испуганно.
Роды длились восемь часов. Аяна кричала, плакала, молилась. А потом — тишина. И первый крик.
— Девочка, — сказала акушерка, поднимая сверток. — Три с половиной килограмма. Здоровенькая.
Аяне положили дочь на грудь. Крошечная, красная, с копной темных волос и крепко зажмуренными глазами. Пахло молоком, больничным мылом и чем-то сладким — запахом новой жизни.
— Айсулу, — прошептала Аяна, целуя влажный лобик. — Лунная красавица.
Нурлан стоял рядом, держался за спинку кровати.
— Она красивая, — сказал он тихо. — Как ты.
Солнечный луч пробивался через занавеску и падал прямо на детскую кроватку, где Айсулу сопела носиком, раскинув крошечные ручки в стороны. Аяна стояла у порога, не в силах оторвать взгляд. Двухнедельная дочь спала так крепко, что, казалось, весь мир мог рухнуть, а она бы не проснулась. Из кухни доносился запах овсяной каши и свежезаваренного чая. За окном воробьи устроили концерт, щебеча так громко, будто спорили о чем-то важном.
Аяна подошла к кроватке, наклонилась, вдохнула запах дочери: молоко, детская присыпка и что-то еще, сладкое, почти неуловимое.
Нурлан приходил с работы, бросал ключи на стол — они звякали о жестяную кружку — и наклонялся над кроваткой.
— Она уже больше стала, — сказал он однажды вечером, осторожно трогая пальцем пухлую ладошку дочери.
— Да, — Аяна улыбнулась, вытирая руки о полотенце, которое пахло стиральным порошком. — Почти четыре килограмма уже.
Дом наполнился новыми звуками. Пеленки сохли на веревке, натянутой через комнату, и шуршали на сквозняке. В углу стояла коробка с детскими вещами: распашонки, чепчики, крошечные носочки. Аяна напевала колыбельные, и голос ее звучал тихо, чтобы не разбудить дочь раньше времени. К концу третьей недели Айсулу уже умела держать голову, поворачивалась на звук маминого голоса и улыбалась беззубой, слюнявой улыбкой, от которой у Аяны сжималось сердце.
Машина подъехала к дому в субботу, около полудня. Черная, блестящая, с тонированными стеклами, она выглядела нелепо на фоне покосившегося забора и заросшего двора, как костюм на пугале. Аяна замерла у окна, прижав месячную Айсулу к груди.
— Они приехали, — прошептала она, и голос дрожал.
Нурлан вышел на крыльцо, засунув руки в карманы джинсов. Из машины вышли двое: высокая женщина в темном пальто и мужчина в строгом костюме, который застегивал пуговицы пиджака медленно, методично, словно готовился к деловой встрече. Сурка Муслимова была красивой — резко, холодно-красивой, как январское утро. Темные волосы собраны в тугой узел, тонкие брови, губы поджаты в тонкую линию. Она окинула взглядом дом, крыльцо, облупившуюся краску на ставнях, и что-то промелькнуло в ее глазах — презрение, разочарование, едва сдерживаемая злость.
— Ну, — сказала Сурка, поднимаясь на крыльцо; каблуки стучали по деревянным ступеням. — Где она?
Аяна открыла дверь. Айсулу проснулась и моргала, глядя на незнакомых людей огромными темными глазами.
— Вот, — Аяна протянула дочь вперед. — Это Айсулу.
Сурка посмотрела на ребенка, но не взяла его на руки. Просто кивнула, словно одобряла покупку в магазине.
— Здоровая? — спросила она коротко.
— Да, — Аяна прижала дочь обратно к груди. — Все хорошо.
Карим Муслимов молчал. Он прошел в дом, осмотрел комнаты быстрым, оценивающим взглядом: стены, мебель, скрипучие полы. Присел на край дивана, достал телефон и уставился в экран, будто всем своим видом показывая, что находится здесь лишь по необходимости. Сурка села напротив, сложив руки на коленях. Пальцы были тонкими, холеными, ногти накрашены темно-красным лаком.
— Мы привезли подарки, — сказала она, кивнув Нурлану.
Он вышел к машине и вернулся с двумя пакетами. Внутри были детские вещи — дорогие, новые, с бирками. Комбинезоны из мягкой ткани, пинетки, одеяло с вышитыми цветами, которое пахло новизной и чем-то парфюмерным. И маленькая коробочка, обтянутая бархатом.
— Открой, — Сурка указала подбородком на коробку.
Аяна открыла. Внутри лежал серебряный кулон на тонкой цепочке — изящный, с национальным орнаментом, вырезанным так тонко, что казалось, узор нарисован на металле. Линии переплетались, образуя сложный узор, который притягивал взгляд.
— Это оберег, — сказала Сурка, и голос ее стал мягче, почти ласковым. — Он будет защищать мою внучку от сглаза и болезней. Пусть всегда носит его.
Аяна взяла кулон в руки. Металл был холодным, тяжелым для такой маленькой вещи, пах чем-то острым — то ли полировкой, то ли чем-то другим, неуловимым, почти медицинским.
— Спасибо, — она посмотрела на свекровь, пытаясь найти в ее лице хоть что-то теплое, но встретила лишь пустой взгляд. — Это очень красиво.
— Надень ей. Сейчас. — Сурка кивнула на Айсулу, и в голосе прозвучало что-то похожее на приказ.
Руки Аяны дрожали, когда она застегивала цепочку на шее дочери. Кулон лег на грудку, поблескивая в свете лампы. Айсулу потянулась к нему пухлой ручкой, но не дотянулась, зевнула и закрыла глазки.
Визит длился меньше часа. Сурка пила чай, едва касаясь губами края чашки, оставляя на белом фарфоре следы темно-красной помады. Она задавала короткие вопросы: как спит, сколько ест, нет ли температуры. Аяна отвечала, стараясь не смотреть в холодные темные глаза свекрови, в которых не было ни капли бабушкиной нежности. Карим так и не отложил телефон. Нурлан сидел рядом, постукивал пальцами по столу и молчал, словно боялся что-то сказать не так.
Когда они собирались уезжать, Сурка остановилась на пороге. Обернулась. Посмотрела Аяне прямо в глаза.
— Следи, чтобы она носила оберег, — сказала она медленно, четко выговаривая каждое слово. — Всегда.
Машина уехала, оставив за собой облако пыли, которое долго висело в воздухе и пахло бензином и чем-то горьким.
Первые дни после визита ничего не изменилось. Айсулу спала, ела, улыбалась. Кулон лежал на ее груди, поблескивая в свете настольной лампы, когда Аяна склонялась над кроваткой. Но через неделю девочка начала капризничать. Сначала это были мелочи, которые Аяна списывала на колики. Айсулу хуже засыпала, ворочалась в кроватке, хныкала по ночам — тихо, жалобно, как котенок. Аяна качала ее, прижимая к груди, и чувствовала, как дочь напрягается, словно ей что-то мешает, давит.
— Может, животик болит?
Обсуждение закрыто.