Она первой обратилась к Марине, спросила, признает ли та, что на записи ее голос и голос Воронцова. Марина попыталась было уйти в сторону, заговорила про то, что запись могла быть смонтирована, что ребенок мог что-то перепутать. Но судья перебила, напомнив, что Софья принесла именно тот планшет, на котором хранился исходник, что никакого времени на монтаж у нее не было, что на записи слышно не только голоса, но и точные детали, совпадающие с тем, что Марина сама описывала раньше. Речь шла и о квартире, и о предстоящем заседании, и о суммах, выведенных со счета. В конце концов Марина, запутавшись в собственных объяснениях, сорвалась и выкрикнула, что это личный разговор, что она имела право жаловаться врачу на сложную семейную ситуацию, что она всего лишь переживала за безопасность ребенка. Но чем больше она оправдывалась, тем яснее становилось, что смысл сказанного на записи никак не тянет на заботу, а тянет на циничное планирование.
Потом судья спросила, почему в заключении Воронцова ни слова нет о том, что ребенка заранее готовили произносить заученные фразы, почему в его тексте подчеркивается только одна версия событий, при этом он не счел нужным указать на очевидный конфликт интересов, если, как следует из записи, у него с Мариной близкие, в том числе неформальные отношения. А это уже прямое нарушение профессиональной этики, особенно для человека, которого пригласили в суд в качестве независимого эксперта. Она задала несколько четких вопросов про упомянутые контакты, про фразу о том, что можно делать одно и то же заключение, только имена менять. И хотя самого Воронцова в зале не было, его присутствие чувствовалось как холодное пятно на стене, которое уже никто не мог закрыть цветной картинкой.
Отдельно судья вернулась к теме имущества, спросила Марину, каким образом так совпало, что крупные суммы были сняты и переведены на другие счета незадолго до подачи иска, почему это не отражено в ее объяснениях, почему в иске подчеркивается, что дом приобретался якобы на ее личные средства, тогда как по факту на записи она обсуждает с Воронцовым, как обойти принцип совместно нажитого имущества. Марина металась между ответами, то ссылалась на родителей, то на какие-то подаренные деньги, то на финансовых консультантов. Но нить оборонительной речи все время путалась, и это было видно даже без юридического образования. Я в этот момент уже не чувствовал злорадства, только странную смесь облегчения и горечи. Потому что видеть, как рушится тщательно выстроенная ложь, приятно, но осознавать, что все это время ребенок жил в этом городе, в этом доме, под одной крышей с человеком, который так спокойно обсуждает его будущую жизнь как часть сделки, было больно.
Когда очередь дошла до меня, судья коротко напомнила, что к моей эмоциональной нестабильности у нее остаются вопросы, потому что факт срыва в кабинете психолога никто не отменял. Но теперь, с учетом услышанного, этот эпизод нельзя рассматривать отдельно от той провокации, которую организовали Марина и Воронцов. Она спросила, осознаю ли я, что мои крики все равно травмировали ребенка, даже если были вызваны несправедливостью. Я не стал оправдываться, сказал честно, что да, понимаю, что виноват перед Софьей за каждый свой сорванный голос, что мне стыдно за то, как я выглядел на той записи. Но теперь суд увидел то, чего не видели тогда, увидел, как меня к этому подводили. И если раньше мои слова выглядели как жалобы обиженного мужа, то теперь они обрели контекст.
Орган опеки, представитель которого присутствовал на заседании, после просмотра записи тоже попросил слово. Сказала, что ранее их выводы во многом основывались на заключении Воронцова и показаниях Марины, что многие детали теперь требуют пересмотра, и что по ее личному мнению ребенок проживает в обстановке, где его активно используют как инструмент давления, где на него влияют сразу несколько взрослых, продавливая нужную линию. А это уже не защита интересов ребенка, а их грубое нарушение. Было видно, что и ей неприятно признавать, что на ее глазах пытались провернуть такую комбинацию, но именно это какое-то время и происходило, просто всем показывали аккуратно подрезанный кадр.
После всех этих уточнений судья объявила, что, учитывая новые обстоятельства, первоначальный текст решения, который она уже начала оглашать, подлежит изменению. Попросила всех сесть и внимательно выслушать. У меня в этот момент в буквальном смысле подогнулись ноги, сердце заколотилось так, что я услышал его стук в ушах. Я даже не стал строить в голове никаких прогнозов, просто зацепился взглядом за деревянную спинку скамьи и слушал.
Она сказала, что брак все равно подлежит расторжению, потому что отношения между супругами фактически прекращены и возвращать их к совместной жизни в данной ситуации неразумно и небезопасно. Это было ожидаемо и даже где-то облегчало, потому что возвращаться в тот дом, каким он стал, я уже не хотел. Дальше голос ее стал жестче. Она сказала, что заключение Воронцова как специалиста по семейной психологии суд признает необъективным и противоречащим принципам независимости эксперта, в связи с чем оно исключается из числа ключевых доказательств и передается в профессиональное сообщество и правоохранительные органы для проверки. Отдельно она поручила направить запись разговора Марины и Воронцова в соответствующие инстанции для оценки на предмет возможного мошенничества и попытки фальсификации доказательств. Что касается места жительства ребенка, суд, по ее словам, учитывая открывшиеся обстоятельства и то, что Софья продемонстрировала высокий уровень осознанности и доверия к отцу, а также факт того, что именно со мной она проводила большую часть повседневной жизни, постановил следующее: временно, до отдельного решения по линии органов опеки и с учетом заключения уже других специалистов, место жительства ребенка определить со мной, с отцом. При этом матери оставить право на регулярное общение с дочерью, но по четкому графику и под контролем органов опеки, в том числе с возможностью присутствия третьих лиц в первые месяцы, чтобы убедиться, что на ребенка не оказывается давление.
Я слышал эти слова и не сразу верил, хотелось переспросить, правильно ли я понял. Но рядом со мной тихо всхлипнул Харламов, и я увидел, как он чуть опустил голову, словно тоже отпустил что-то, в чем до конца не был уверен.
Имущественный вопрос судья частично отложила, сказав, что по дому и крупным средствам необходим отдельный разбор всех операций, но уже сейчас по совокупности материалов можно сказать, что одностороннего вывода средств в обход интересов второго супруга и ребенка суд не одобряет, поэтому любые сделки, совершенные незадолго до подачи иска, подлежат проверке, а часть из них может быть оспорена как совершенная с злоупотреблением правом. В решении прозвучала фраза, которую я потом перечитывал много раз: «Суд считает недопустимым использование юридических конструкций и профессиональных ресурсов для лишения одного из родителей не только имущества, но и возможности участвовать в судьбе ребенка при отсутствии реальных фактов угрозы для ребенка».
Когда она закончила, зал еще какое-то время молчал. Потом судья встала, объявила заседание закрытым. Люди начали вставать, шептаться, выходить. Марина сидела неподвижно, как будто ее прибили к скамье, глаза смотрели в никуда. Чернов что-то быстро говорил ей, жестикулируя, но она, казалось, его почти не слышала. Тетя Ольга поднялась, подошла ко мне, тихо обняла, выдохнула, что Софья молодец, что она сама настояла поехать в суд. Я кивнул, чувствуя, как от напряжения ватными становятся ноги. А потом увидел дочь, которая стояла у двери с зажатым под мышкой своим старым планшетом и смотрела на меня с таким смешанным выражением облегчения, страха и какого-то невероятного взросления, что у меня перехватило горло…
Обсуждение закрыто.