Я сидел и слушал, как два человека, которых система готова была признать моими обвинителями и экспертами, обсуждают меня как проект, как задачу, которую нужно решить так, чтобы я остался без денег, без дома и по возможности без дочери. Обсуждают цинично, спокойно, с бокалами в руках, время от времени чокаясь. На экране мелькал край бутылки, отражалась в стекле часть лица Воронцова, его довольная ухмылка. В какой-то момент он даже произнес фразу, от которой по залу пробежал едва слышный шепот: сказал, что такие домашние мужички обычно быстро ломаются, стоит только показать им, что их никто всерьез не воспринимает. А потом добавил, что если я сорвусь в кабинете, это вообще подарок, потому что запись аффекта судья точно оценит правильно.
Когда видео закончилось, в зале повисла такая тишина, какой я еще никогда не слышал. Даже часы, казалось, перестали тикать. Судья сидела, слегка наклонившись вперед, губы ее были сжаты в тонкую линию, глаза — холодные и очень внимательные. Она попросила секретаря перемотать запись к нескольким фрагментам и еще раз включить именно те моменты, где говорилось о настройке Софьи, о выводе денег, о заранее спланированном срыве в кабинете. Каждый раз Маринино встревоженное дыхание становилось все более громким. Наконец она сорвалась, вскочила, закричала, что это все вырвано из контекста, что она была пьяна, что просто сболтнула лишнего, что ребенок не имел права ее подслушивать и тем более снимать. Чернов попытался поддержать ее, начал говорить о недопустимости подобной записи, о нарушении права на частную жизнь. Но его слова глухо повисали в воздухе, потому что весь зал только что услышал, как они вместе с уважаемым специалистом обсуждают, как обойти закон и обмануть суд под видом заботы о ребенке.
Харламов поднялся, попросил приобщить запись к материалам дела, подчеркнул, что именно на этом самом устройстве, с которым девочка пришла, хранится исходник, а не какой-то смонтированный отрывок. Что ребенок действовал не от моего имени и не по моему указанию, а из страха за то, что ее заставят говорить неправду. Судья посмотрела на Софью, спросила, верно ли это, не я ли убеждал ее что-то снимать или приносить в суд. Дочь дрожа, но твердо ответила, что я вообще не знал о записи, что она боялась, что если скажет правду только словами, ей не поверят, а так это будет уже не только ее рассказ, а то, что можно увидеть и услышать. Потом она перевела взгляд на меня, губы ее дрогнули, и я увидел, как по щеке скатилась одна единственная слеза. И только тогда до меня окончательно дошло, какому ребенку пришлось взрослеть в этой истории.
Судья объявила короткий перерыв, велела всем покинуть зал, но попросила Софью и тетю Ольгу остаться на месте. Когда мы вышли в коридор, Марина набросилась на сестру с такой яростью, что ее пришлось оттаскивать. Кричала, что та предательница, что позволила девочке устроить этот спектакль. Чернов что-то шипел ей на ухо, явно пытаясь вернуть хоть видимость контроля, но его лицо, еще недавно самодовольное, теперь было бледным и напряженным. Воронцова в зале не было, он не присутствовал на оглашении, и мне вдруг стало почти физически интересно, как он отреагирует, когда узнает, что его профессиональная тайна перестала быть тайной. Но главное было не это. Главное происходило сейчас за закрытой дверью, где судья слушала ребенка без нашего присутствия. И я стоял в коридоре, прислонясь к стене, и впервые за долгие месяцы чувствовал не только страх, но и то самое хрупкое ощущение, что толстое стекло, за которым меня держали, наконец-то дало первую трещину.
Перерыв тогда показался мне бесконечным, хотя на самом деле прошло не так уж много времени. Люди в коридоре сначала шептались, потом притихли. Кто-то выходил закурить, кто-то звонил, кто-то краем глаза поглядывал на меня, как на человека, у которого только что на глазах треснула крепко сколоченная клетка. Марина металась между скамей, то набрасываясь на тетю Ольгу, то вызывающе делая вид, что ей все равно, но чем сильнее она старалась держать спину ровной, тем отчетливее было видно, как у нее дрожат пальцы. В какой-то момент она ушла в дальний конец коридора, набрала чей-то номер. Я не слышал слов, но по обрывкам фраз понял, что звонит, скорее всего, Воронцову, рассказывала про запись, про Софью, про судью, говорила все более сорванным голосом, потом оборвала, захлопнула телефон и просто сползла по стене на пол, обхватив голову руками.
Когда нас снова пригласили в зал, воздух там будто стал другим, тяжелым, но уже не безнадежным. Я сел на свое место. Марина вернулась на сторону, бледная, но собранная. Чернов явно пытался вернуть себе привычную уверенность, поправлял галстук, перешептывался с ней, но глаза его выдавали, что вся их красивая конструкция в голове трещит. Судья заняла свое место, попросила всех сесть и сказала, что, учитывая появившиеся материалы, ей необходимо уточнить некоторые моменты, прежде чем переходить к окончательной формулировке решения. Голос ее был все таким же сухим, но в этой сухости слышалась уже не привычная равнодушная усталость, а холодная сосредоточенность человека, который внезапно увидел под слоем штукатурки гнилой каркас…
Обсуждение закрыто.