Тем временем суд, не дожидаясь финального решения, вынес промежуточное определение, по которому место жительства Софьи временно закреплялось за Мариной, а мне оставляли право видеться с дочерью определенное количество часов в неделю по заранее согласованному графику. Звучало это на бумаге сухо и почти разумно, но по сути означало, что вся жизнь ребенка теперь официально вращается вокруг матери, а я становлюсь чем-то вроде дополнения по расписанию, к которому можно относиться так, как сочтут нужным. Марина сразу же преподнесла это как свою полную победу. При Софье говорила, что суд уже почти все понял, что дальше — дело техники. А то, что мне оставили встречи, подавала как жест великодушия, дескать, она не против, чтобы Софья из жалости иногда видела бедного больного папу.
Первые несколько встреч по этому графику были для меня, наверное, самыми тяжелыми за всю жизнь. Я приходил в условленное место, чаще всего в наш любимый парк недалеко от дома, заранее, с термосом чая, пирожками или какой-нибудь мелочью, которая радовала Софью. Ждал как школьник, отчитывая в голове минуты. Марина приводила ее, чуть отстраняясь, но не уходя до конца, стояла в стороне, иногда делая вид, что разговаривает по телефону, но я чувствовал на себе ее взгляд как прицельный луч. Софья поначалу бросалась ко мне так же, как раньше, обнималась, рассказывала о школе, о подружках, о новом планшете. Но где-то в середине встречи у нее словно включался невидимый выключатель, и она вдруг вспоминала фразы, которые ей, очевидно, вдалбливали. Начинала говорить, что мама волнуется за нее, когда она со мной, что доктор Воронцов объяснил, будто я иногда теряю контроль, и что если я начну кричать, она должна обязательно сказать об этом маме или ему.
В один из таких вечеров, когда мы сидели на лавочке в парке, пили чай из термоса, а вокруг медленно темнело, фонари только начинали зажигаться, Софья неожиданно замолчала, долго смотрела на свои ботинки, потом тихо спросила, правда ли, что я могу сделать что-то страшное, даже если сам этого не захочу. Это был тот самый момент, когда можно было сорваться, начать ругать Марину, обвинять Воронцова, кричать, что они лгут. Но я поймал себя на том, что в этом и есть ловушка. Я глубоко вдохнул, постарался говорить ровно и просто сказал, что я живой человек, который иногда злится, иногда устает, иногда кричит, но никогда в жизни не поднял на нее руку и не собирается, что если бы она хоть раз видела во мне реальную опасность, то не бежала бы ко мне обниматься и не засыпала бы рядом со мной, как делала раньше. Добавил, что взрослые тоже бывают несправедливы, что врач может ошибаться, особенно если ему заранее рассказывают только одну сторону истории. Но я не стал говорить, что именно ее мама все это организовала, не стал просить ее встать на мою сторону. Сказал только одно, что она имеет право любить нас обоих и никому не должна выбирать, кого любить больше. Софья слушала, прижав руки к термосу, чтобы не мерзли пальцы, потом вдруг подняла глаза и спросила, правда ли, что если она скажет в суде, что хочет жить со мной, то маму посадят или заберут у нее все. Я чуть не поперхнулся, понял, что кто-то очень старательно рисует в ее голове страшные картинки, чтобы связать ей язык. И я снова выдержал паузу, сказал, что никто не собирается сажать ее мать только за то, что она скажет правду, что суды вообще обычно устроены не так, как рассказывают в страшных сказках, что ее слова важны, но это не пулемет, из которого можно кого-то расстрелять, и что самое главное — говорить то, что она действительно чувствует, а не то, что от нее кто-то ждет. Она кивнула, но я видел, что внутри у нее борются сразу несколько миров: один, где папа — надежный, но уставший человек; другой, где мама — сильная, но очень страшная, когда злится; и третий, где доктор с мягким голосом шепчет, что есть невидимые болезни, о которых папа сам не догадывается.
Той же ночью, когда Марина забрала Софью и увезла как обычно, оставив меня в доме, где давно уже все пахло не семьей, а чем-то вроде временного жилья, я сидел на кухне, смотрел в окно на черный сад и думал о том, что, возможно, единственное, что я еще могу сделать для дочери, — это не ломать ее между двумя огнями, не втягивать в нашу войну. Даже если это будет стоить мне половины жизни без нее. Я не знал, что именно в эту пору, примерно в те же самые недели, в другой квартире, в другой кухне, где окна выходили на чужой двор, моя дочь потихоньку начнет делать то, что изменит все. Что она, ребенок, решит действовать не по чужому сценарию, а по своему, причем так, как не додумался ни один из взрослых.
Уже позже, когда все вскрылось и когда мы с ней много раз пересматривали то самое видео, она рассказала мне, как это началось. Марина забрала ее на выходные, доктор Воронцов случайно оказался поблизости. Они втроем сидели на новой кухне, в съемной квартире, где Марина собиралась обосноваться после того, как выселит меня из дома. Дочь играла где-то поблизости, делая вид, что не слушает, а взрослые, как это часто бывает, расслабились, решив, что ребенок занят собой, и начали говорить так, будто в комнате никого больше нет. Они обсуждали предстоящее заседание, выстраивали фразы, которые должна будет произнести Софья, какие именно слова использовать про страх, про крики, про небезопасно. Обсуждали, как подать мой уход с работы не как нашу договоренность, а как мою личную несостоятельность. Марина смеялась, говорила, что судьи любят истории про мягких мамочек и психически нестабильных отцов. Воронцов отвечал, что уже составил текст заключения так, чтобы он звучал максимально убедительно, упоминал какие-то свои связи, даже мельком обронил, что пара благодарных клиентов из органов ему в случае чего прикроют спину. Софья сидела на ковре с куклами, но каждое слово вонзалось ей в уши, как иголка. Позже она призналась, что сначала просто не могла поверить, что мама и этот добрый доктор говорят о папе как о человеке, которого можно сломать ради красивой бумажки и удобной новой жизни. Потом ей стало страшно. А потом вдруг пришла очень простая, почти детская мысль: если взрослые строят все на словах, значит, нужны не только слова, а что-то, что можно показать, чтобы никто не смог отвертеться, выйти сухим из воды. И тут она вспомнила про свой старый планшет, тот самый, который я когда-то купил ей по большой скидке и который Марина давно списала в утиль после того, как подарила новый, яркий, с мощной камерой. По ее словам, старый планшет как раз лежал в шкафчике под телевизором. Она тихо подошла, когда взрослые увлеклись разговором, достала его, прижала к груди так, чтобы это выглядело, словно она просто хочет посидеть с игрушкой, прошла обратно на ковер, под шум тарелок и разговоров включила его, отключила звук и, как ее когда-то учила одноклассница, нашла значок записи с камеры, но выбрала не фронтальную, а ту, что смотрит наружу. Положила планшет экраном вниз на край стола, будто просто бросила старую вещь, уже никому не нужную, а сама вернулась к куклам, делая вид, что занята игрой. И при этом молча молилась про себя, чтобы батарея выдержала, а взрослые не догадались, что в их уютном заговоре появился лишний свидетель.
О том, что именно попало тогда в кадр и на звук, я узнал уже потом. И честно скажу, даже взрослому человеку нелегко выдержать, пересматривая, как тебя, живого, со всеми слабостями и надеждами обсуждают как некий объект, которого нужно грамотно подтащить под нужную формулировку закона. Но в тот момент, когда запись только создавалась, я продолжал жить своей параллельной жизнью: ходил на встречи к Харламову, обсуждал с ним следующее заседание. Мы готовили список свидетелей, соседей, которые могли подтвердить, как я с детства возился с Софьей, общались с ее классной руководительницей, думали, просить ли суд вызвать ее, чтобы она рассказала, каким ребенок приходит в школу после выходных с мамой и после дней, проведенных со мной. Я, как ни странно, почти перестал плакать, слез словно не осталось, только сухая, плотная усталость внутри и упрямство, которое не давало опустить руки окончательно.
Судебное дело тянулось, как это у нас и бывает. Заседания переносились, добавлялись какие-то бумаги, органы опеки запросили дополнительное пояснение. То, что для меня было драмой жизни, для системы было одним из множества похожих процессов, еще одним спором о ребенке и квартире среди десятков других. Но в один из дней мы с Харламовым получили уведомление о дате заседания, на котором суд намерен выслушать заключительные позиции сторон и огласить решение. Я вышел из его кабинета с этим листком в руках, постоял на улице, вдыхая прохладный городской воздух, и поймал себя на мысли, что внутренне уже готовлюсь к худшему, прокручиваю в голове сценарий, где Софью оставляют с Мариной, а мне дают редкие, условные встречи, где меня будут проверять, контролировать, возможно, заставят ходить на какие-нибудь курсы по управлению гневом. Я думал о том, что буду делать, если так и случится, где буду жить, как буду зарабатывать, чтобы хотя бы издалека поддерживать дочь и не превратиться в того самого сломанного человека, которым нас так настойчиво пытались делать на бумаге.
В те дни я написал несколько длинных писем Софье, на обычных листах в клетку, которые прятал в ящик стола, не зная, отдавать их ей сейчас или когда она вырастет. Писал о том, как мы вместе пекли те самые шоколадные пироги, как учились кататься на велосипеде, как она в первый раз пошла в гимназию, держась за мою руку. Писал о том, что бы ни решил суд, я останусь ее отцом, и в этом меня не может отменить ни один документ, ни одно заключение, ни одна запись. Я не писал ничего плохого про мать, осознанно, понимал, что ребенку и так досталось слишком много грязи от взрослых, и именно поэтому я не имел права добавлять туда еще и свое.
Я не знал, что в то же самое время, пока я складывал эти листы в ящик, Софья у себя, в другой квартире, проверяет заряд старого планшета, подсматривает, как включается нужная папка, репетирует перед зеркалом, как она войдет в зал, как поднимет руку, чтобы ее услышали. Не знал, потому что ни один здравомыслящий отец не догадался бы, что именно ребенок окажется тем единственным взрослым в этой истории, тем, кто не побоится выйти против сразу двух сильных, уверенных в своей безнаказанности людей. И что решающий удар по их безупречной схеме нанесет ни адвокат, ни судья, ни чиновник из опеки, а девочка семи лет со старым, потрепанным планшетом в руках.
День оглашения решения подошел как-то сразу, хотя по календарю прошли недели. В назначенное утро я снова стоял перед зеркалом, завязывая тот же самый единственный приличный галстук, который уже ассоциировался только с судами, а не с праздниками. Софья в этот день должна была остаться с Мариной, по крайней мере так значилось в промежуточном графике. И я специально не стал просить, чтобы ее привели в зал, не хотел, чтобы ребенок стал свидетелем того, как официально ломают или спасают ее отца. Мы попрощались в коридоре накануне. Она крепко обняла меня, сказала, что верит в меня. А я, глядя ей в глаза, думал только о том, как бы не показать, насколько сам уже почти не верю ни во что, кроме ее объятий…
Обсуждение закрыто.