Она содрогнулась.
— На следующий день Ольга умерла. А я нашла на своей подушке записку. Там было написано только одно слово: «Молчи».
Виктор понимал теперь, почему эта женщина так боится. И понимал, какого мужества ей стоит этот разговор.
— А моя дочь? — спросил он. — Что он делает с ней?
Зоя опустила глаза.
— То же самое. Только медленнее. Аня сопротивлялась дольше других. Первые полгода она была настоящим бойцом. Кричала на него, угрожала уйти. Звонила родным. Аркадию это даже нравилось, я слышала, как он говорил своему другу, что любит вызов.
— Она звонила мне, — сказал Виктор глухо. — В первые месяцы. Я думал, у неё просто сложный период адаптации.
— А потом он забрал её телефон. Сказал, что она слишком много нервничает от разговоров с родственниками. Что ей нужен покой. Она поверила. Она всегда верила ему, потому что он умел говорить правильные слова.
Зоя заплакала.
— Он показал ей газету с вашим некрологом. Я сама это видела. Она рыдала три дня, не ела, не пила. А он утешал её, держал на руках. Говорил, что теперь он её единственная семья. Что он никогда её не оставит.
— Откуда он взял некролог?
— Напечатал сам. У него есть люди, которые могут сделать любой документ. Паспорта, справки, газетные страницы — всё, что угодно. Аня не стала проверять, она была слишком раздавлена.
Виктор прислонился к стене, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Его дочь полтора года верила, что он мёртв. Полтора года не имела никого, кто мог бы помочь.
— Что он ей даёт? — спросил он, собрав остатки самообладания. — Какие препараты?
— Я не знаю названий. Но знаю, что он добавляет в её еду порошок белого цвета и делает ей уколы каждый вечер перед сном. Говорит, это витамины. Но я вижу, что с ней происходит. Она забывает людей, даже меня. Руки трясутся, особенно по утрам. Ходит неуверенно, как пьяная. И постоянно хочет спать, но когда засыпает, кричит от кошмаров.
Виктор слушал и мысленно составлял список. Галлюцинации, тремор, нарушение координации, спутанность сознания. Классические признаки отравления нейролептиками в сочетании с чем-то ещё. Возможно, скополамин или что-то из той же группы.
— Мне нужно попасть к ней, — сказал он. — Сегодня ночью. Вы можете провести меня в дом?
Зоя отступила назад, и в её глазах вспыхнул страх.
— Это невозможно. Охрана, камеры. Если он узнает…
— Он не узнает. — Виктор шагнул к ней. — Вы сказали, что выходите за продуктами каждый вечер. Значит, вы знаете, когда охрана меняется. Знаете, где слепые зоны камер. Знаете, как пройти незамеченным.
Зоя молчала, и он видел, как в ней борются страх и совесть.
— Послушайте меня. — Он взял её за плечи. — Я врач. Военный хирург с тридцатилетним стажем. Я могу помочь моей дочери, могу вывести препараты из её организма. Но для этого мне нужно к ней попасть. Вы единственный человек, который может это устроить.
— Он убьёт меня, — прошептала Зоя. — Если узнает, он убьёт меня.
— Если вы ничего не сделаете, он убьёт Аню. Так же, как убил Ольгу. Вы сможете с этим жить? Сможете снова смотреть, как ещё одна женщина умирает в этом доме?
Зоя закрыла глаза. Слёзы текли по её щекам.
— Сегодня в два часа ночи, — сказала она наконец. — Охрана меняется в это время. Пять минут, когда территория без присмотра. Задняя дверь, через которую вы входили вчера, — я оставлю её открытой. Комната Ани на втором этаже. Третья дверь направо от лестницы.
— Спасибо. — Виктор отпустил её плечи.
— Вы спасаете ей жизнь? Или обрекаете на смерть нас обоих? — Зоя вытерла слёзы и достала из сумки телефон. — Вот мой номер. Если что-то пойдёт не так, не приходите. Я дам знать.
Она продиктовала номер и ушла так же тихо, как появилась, растворившись в темноте между павильонами. Виктор остался один во дворе, среди пустых ящиков и запаха гниющих овощей. Он посмотрел на часы. Девять тридцать. До двух ночи оставалось больше четырёх часов. Время подготовиться.
Он вернулся в гостиницу и разложил содержимое медицинской укладки на кровати. Шприцы, ампулы, бинты, флакон с физраствором, упаковка с активированным углём. И, главное, два антидота, которые он всегда возил с собой по привычке, оставшиеся со времён военного госпиталя. Первый был для отравления барбитуратами. Второй — для холинолитиков, той самой группы препаратов, к которой относился скополамин. Если его предположения верны, один из этих антидотов поможет Ане прийти в себя хотя бы на время.
Виктор проверил сроки годности, проверил целостность ампул, приготовил всё, что могло понадобиться. Потом сел у окна и стал ждать.
Без пятнадцати два он вызвал такси и попросил высадить его за три квартала от особняка. Остаток пути прошёл пешком, держась в тени деревьев и заборов. Ночь была безлунной, и темнота скрывала его лучше любого камуфляжа. Задняя дверь особняка оказалась открыта, как и обещала Зоя. Виктор проскользнул внутрь и замер, прислушиваясь. Тишина. Только гудение холодильника где-то на кухне и далёкий храп охранника в комнате у парадного входа.
Он двинулся по знакомому коридору для прислуги, стараясь не скрипеть половицами. На втором этаже было темнее, но его глаза уже привыкли к темноте. Третья дверь направо от лестницы, вспомнил он. Дверь была не заперта. Виктор толкнул её и вошёл.
Комната оказалась большой и почти пустой. Кровать у стены, тумбочка, зашторенное окно. И Аня, лежащая на кровати в неестественной позе, словно её бросили туда и забыли.
Виктор подошёл ближе и опустился на колени рядом с кроватью. В темноте лицо дочери казалось восковым, неживым. Он нащупал пульс на шее — слабый, но ровный. Потом достал из сумки маленький фонарик и включил его, прикрыв свет ладонью. Зрачки Ани были расширены, почти не реагировали на свет. На руках следы от множества инъекций, старых и новых. Кожа бледная, сухая, губы потрескавшиеся…
Обсуждение закрыто.