Максим бросил тяпку и вбежал в дом. Ганна Мироновна лежала на полу, прижимая ладонь к груди. Лицо посерело, губы побледнели, дыхание стало частым и неглубоким.
— Бабушка! — вырвалось у него.
Раньше он так её не называл. Слово родилось из страха, прежде чем Максим успел подумать.
— Не пугайся, — едва слышно произнесла она. — Сердце прихватило. Со мной бывает.
По её состоянию было понятно, что приступ серьёзный. Максим помог подняться и уложил её на кровать. Теперь руки дрожали не от голода, а от ужаса потерять единственного близкого человека.
— Я побегу за врачом.
— До ближайшего села двадцать километров. Пока доберёшься, пока найдёшь помощь… Не уходи. Просто посиди рядом и подержи меня за руку.
Максим сел на край кровати и сжал маленькую горячую ладонь. Он молился без готовых слов, всем существом повторяя одну просьбу: только бы она осталась жива. Ночь тянулась бесконечно. Ганна Мироновна то засыпала, то открывала глаза и каждый раз видела его рядом. Максим менял влажное полотенце на её лбу, поил водой, поправлял одеяло.
К рассвету дыхание стало ровнее, лицо немного порозовело. Ганна Мироновна взглянула на тёмные круги под глазами мальчика.
За эту ночь Максим успел несколько раз пережить возможную потерю. Когда бабушка надолго закрывала глаза, он наклонялся и вслушивался в дыхание. Каждый тихий вдох приносил облегчение, каждая пауза заставляла сердце замирать. В памяти возникала смерть матери: тогда он был младше и почти ничего не мог сделать, только стоял рядом со взрослыми и не понимал, почему никто не возвращает Оксану. Теперь беспомощность повторялась, но Максим хотя бы мог подать воду, поправить подушку и держать ладонь. Эти простые действия удерживали его от паники. Он понял, насколько прочно успел привязаться к Ганне Мироновне. Страх был не благодарностью за жильё и еду, а страхом сына или внука, который не представляет дом без родного голоса. Именно поэтому слово «бабушка», вырвавшееся вечером, уже невозможно было забрать обратно.
— Ты совсем не спал?
— Как я мог уснуть?
Она слабо улыбнулась.
— Хороший ты, Максим. Мои сыновья, наверное, посоветовали бы вызвать помощь и остались бы в городе. А ты просто сидел и держал меня. Иногда это нужнее лекарства.
Следующие дни Максим взял хозяйство на себя. Он научился варить кашу так, чтобы она не пригорала, готовил простой суп из картофеля и лука, кормил кур, носил воду, поддерживал огонь. Ганна Мироновна лежала и наблюдала из окна, как он управляется во дворе.
Через неделю она поднялась, но Максим не позволял ей браться за тяжёлую работу.
— Сидите, бабушка. Я сам.
Он вставал раньше, растапливал печь, готовил завтрак, приводил в порядок двор, поливал грядки и продолжал ремонт. К обеду одежда промокала от пота, зато всё хозяйство держалось благодаря его рукам.
— Ты напоминаешь мне Павла, — говорила Ганна Мироновна. — Он тоже не умел сидеть без дела. Всё строил, чинил, мастерил. Может, Господь привёл тебя не только ради твоего спасения, но и чтобы этот дом не остался без хозяина.
Максим не находил ответа. Такие слова были слишком важными. После страшной ночи он окончательно понял, что любит эту женщину. Уход за ней не был повинностью. Забота отличалась от подчинения тем, что рождалась не из страха, а из желания сохранить близкого человека.
Через две недели Ганна Мироновна уже понемногу возвращалась к делам. В один из дней у ворот появились двое мужчин. Высокий был в тёмной куртке, второй беспрерывно оглядывал двор. Они рассматривали дом и огород так, будто заранее считали их своей собственностью.
— Мы от Виктора Пархоменко, — заявил высокий. — Он говорит, что вы живёте на его земле. Пора либо платить, либо освобождать участок.
Ганна Мироновна выпрямилась.
— Земля принадлежит мне. Муж построил этот дом много лет назад. Никакого Пархоменко я не знаю.
— Знаете или нет — неважно. У него есть бумаги. Назначена крупная ежегодная плата. Не найдёте деньги — через месяц съедете.
Мужчины ушли, оставив после себя запах табака и тревогу. Ганна Мироновна медленно опустилась на ступеньку. Её пенсии едва хватало на еду и самое необходимое; требуемая сумма была для неё недостижимой.
Максим смотрел на восстановленный забор, грядки и дом, где впервые после изгнания обрёл покой. Внутри поднималась не беспомощность, а горячая злость на людей, которые отбирают последнее у тех, кто не может защититься.
— Мы не уедем, — твёрдо сказал он. — И платить за ваш собственный дом не будем. Я пока не знаю, что делать, но мы найдём способ.
Ганна Мироновна подняла глаза. В лице Максима не было детской бравады. Она увидела решимость человека, уже пережившего голод, дорогу и побои.
— Значит, будем бороться вместе.
В ту ночь Максим долго лежал без сна. Раньше он сопротивлялся только ради собственного выживания, теперь защищал бабушку, дом и всё, что они успели вернуть к жизни. Он подумал: возможно, свет в окне вывел его сюда не только для того, чтобы спасти его. Может быть, и сам Максим был ответом на чью-то давнюю просьбу о помощи. Одно он знал точно — на этот раз он не убежит…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
