Октябрь прошел в переговорах. Игнат Романович Щербаков, грузный мужчина с короткой стрижкой и внимательными глазами человека, привыкшего замечать детали, осмотрел квартиру дважды: сначала с риелтором, потом с сыном и невесткой. Молодым понравилось: район хороший, до набережной Лопани 10 минут пешком, потолки высокие, планировка удобная.
— Семь восемьсот, — сказал Щербаков. — С мебелью и техникой, молодым проще будет.
— Согласна, — Полина пожала ему руку. — Но я должна вас предупредить: в день передачи ключей в квартире могут быть люди, которые не захотят уходить.
Щербаков усмехнулся, и в этой усмешке читалось: «Не такое видали».
— У меня знакомый есть, капитан полиции. Если что, попрошу подъехать. Мы такие вопросы не первый раз решаем, Полина Тимуровна.
Ноябрь. Подписан предварительный договор, получен задаток в 500 тысяч гривен наличными. Полина начала потихоньку вывозить вещи: сначала документы, потом фотографии, потом украшения и любимую одежду. Виктор ничего не замечал, потому что был слишком занят организацией переезда матери.
— Ты опять коробки таскаешь? — спросил он как-то, застав ее в прихожей с пакетами.
— Хлам разбираю. На благотворительность отдаю, — ответила она.
Он кивнул, уже не слушая, уткнувшись в телефон.
В Одессе она нашла съемную студию рядом с новым офисом и присмотрела квартиру в строящемся доме. На первоначальный взнос по ипотеке хватало с запасом. Командировки участились. Официально это была передача дел и подготовка к переводу. Виктор был только рад, потому что так было меньше вопросов и больше свободы.
— Когда вернешься? — спрашивал он иногда. — Как закончишь? Может, к середине декабря? Ну давай, маме привет передавай.
И он снова уткнулся в телефон, где в чате обсуждали, какие шторы повесить в детской.
В начале декабря был подписан основной договор. Документы ушли на регистрацию. Полина уехала в Одессу официально в командировку, а на самом деле — навсегда.
Зинаида Павловна звонила каждый день.
— Заехали, — докладывала она азартным шепотом. — Свекровка твоя, золовка пузатая, вещей натащили три машины. Маляров наняли, комнату красят.
— Какой цвет? — спрашивала Полина, хотя уже знала ответ.
— Розовый. Бледный такой, как молоко с вареньем.
Сегодня утром, забирая выписку из ЕГРПОУ в ЦНАП Одессы, Полина увидела в графе «правообладатель» новое имя: Щербаков Игнат Романович. Вечерним рейсом она летела обратно в Харьков, два часа над заснеженной степью и перелесками. И всё это время думала о том, зачем возвращается.
Она могла не приезжать. Щербаков справился бы сам с его опытом и связями. Могла передать ключи через риелтора, остаться в Одессе и забыть всё это, как страшный сон. Но ей нужно было увидеть их лица.
Три месяца она играла роль покорной жены, улыбалась, кивала, глотала унижения. Три месяца смотрела, как муж планирует ее жизнь без нее, как свекровь командует в ее доме, как золовка примеряется к ее комнатам. Три месяца молчала. Она заслужила право поставить точку лично.
Декабрьский Харьков встретил ее поземкой и минус двадцатью. Полина доехала на такси до знакомого подъезда, поднялась на третий этаж и остановилась перед дверью своей — теперь уже бывшей — квартиры. Ключ повернулся в замке легко, привычно, в последний раз.
Первое, что она увидела в прихожей — это чужие ботинки. Много чужих ботинок. Мужские рабочие берцы с налипшим снегом, женские зимние сапоги большого размера, розовые угги с меховой опушкой. Полина сбросила свои сапоги в угол, поставила дорожную сумку и втянула носом воздух. Резкий запах краски смешивался с приторными духами свекрови — теми самыми, рыночными, которые Лариса Семеновна считала европейскими и обливалась ими так, словно флакон стоил три копейки.
Полина не стала звать мужа. Тихо, стараясь не скрипеть паркетом, она пошла по коридору туда, откуда доносился запах краски — в гостевую комнату. Та самую, которую она оформила в любимом изумрудно-зеленом. Дорогие обои из Киева, светильники ручной работы, занавески в тон.
Теперь дверь была распахнута, и Полина замерла на пороге, не в силах оторвать взгляд от того, что видела. Два маляра в заляпанных краской спецовки раскатывали стены валиками. Бледно-розовая краска ложилась ровно, глянцево блестела в свете голой лампочки. Ее изумрудные обои лежали на полу грязной грудой — содранные, измятые, изуродованные. В углу штабелем стояли банки с краской. У окна — новенькая детская кроватка в прозрачной упаковке. Белая, с резными спинками, с надписью на коробке: «С рождения до трех лет».
На кухне гремела посуда. Голос Ларисы Семеновны командовал кому-то невидимому:
— Кастрюлю большую дай, я борщ сварю. Не эту, балда, другую! Которая с ручками.
Полина заглянула в гостиную. На ее диване, том самом, который она выбирала полгода и везла из Одессы, полулежала Ульяна. Седьмой месяц, круглый живот под домашним халатом. Под ее халатом, между прочим — шелковым, привезенным из командировки в Турцию. Золовка листала глянцевый журнал и рассеянно поглаживала живот, не замечая Полину в дверях…
Обсуждение закрыто.