Он молчал. Он просто стоял и молчал, не в силах посмотреть мне в глаза. Его молчание было громче любого признания. Это был тот самый спусковой крючок, который разделил мою жизнь на «до» и «после». В одну секунду рухнуло всё: доверие, любовь, надежда. Осталась только звенящая пустота и ледяное осознание предательства.
Мой муж, человек, которому я доверяла больше, чем себе, украл у меня деньги. Деньги, которые предназначались для спасения жизни моего отца. И он сделал это в сговоре со своей матерью. Я смотрела на него, на его жалкую, ссутулившуюся фигуру, и не чувствовала ничего, кроме презрения. Боль придёт потом. А сейчас была только холодная, абсолютная пустота.
Тишина в банковском зале казалась оглушительной. Я слышала, как гудит системный блок компьютера на столе у операциониста, как где-то в конце зала кашлянул пожилой мужчина, как тикают большие настенные часы. Каждая секунда растягивалась в вечность. Я всё ещё смотрела на Игоря, ожидая, что он что-то скажет, закричит, начнёт оправдываться, что угодно, лишь бы нарушить это мучительное молчание. Но он продолжал стоять, вжав голову в плечи и разглядывать дурацкий плакат с улыбающейся семьёй, рекламирующей ипотеку.
— Как? — это единственное слово, которое я смогла выдавить из себя. Оно прозвучало хрипло и чуждо, словно его произнёс кто-то другой.
— По доверенности, — ответила за него девушка-операционист, с сочувствием глядя на меня. — Была предоставлена доверенность на ваше имя, заверенная нотариусом.
Доверенность. В голове вспыхнуло воспоминание. Неделю назад, в тот самый день, когда я вернулась из Житомира, Игорь подсунул мне на подпись какую-то бумагу.
«Марин, подпиши, пожалуйста, — сказал он тогда. — Это для управляющей компании, чтобы я мог за тебя квитанции забирать, пока ты в отъезде будешь. А то они теперь только собственникам выдают».
Я была так измотана дорогой и переживаниями за отца, что подписала, почти не глядя. Я увидела только свои паспортные данные и слово «доверенность». Я и подумать не могла…
— Я хочу видеть эту доверенность, — сказала я, обращаясь к девушке. Мой голос обрел твёрдость, шок начал проходить, уступая место холодной, звенящей ярости. Профессиональные инстинкты, спавшие три года, просыпались. Я больше не была растерянной женой, я снова становилась начальником службы безопасности.
— Я не могу вам её показать, — виновато ответила девушка. — Она остаётся в архиве банка, но я могу распечатать вам выписку по счёту.
— Печатайте, — отрезала я.
Пока принтер жужжал, выплёвывая лист за листом, я снова повернулась к Игорю.
— Куда ты дел деньги? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.
На этот раз он не выдержал моего взгляда и посмотрел на меня. В его глазах был страх, вина и… обида. Он ещё и обижался!
— Маме? — пробормотал он. — У неё… у неё же операция. Тот профессор из-за границы…
— Какая операция? — я горько рассмеялась. — Игорь, ты серьёзно? Ты поверил в этот бред? У неё нет никакого редкого заболевания. Она придумала это, чтобы вытянуть из нас деньги. Деньги, которые были нужны на операцию моему отцу. Настоящую операцию. Ты не понимаешь?
Он наконец заговорил, и его голос сорвался на крик. Люди в зале начали оборачиваться.
— Ей было очень плохо! Она плакала, говорила, что если не сделать эту процедуру, она может остаться инвалидом. Что я должен был делать? Смотреть, как моя мать страдает?
— А на моего отца тебе наплевать? — закричала я в ответ, уже не заботясь о приличиях. — Он может умереть, ты понимаешь это? Умереть! А ты отдал наши последние деньги на выдуманную болезнь твоей матери!
— Это не последние! — выкрикнул он. — Там же осталось 380 тысяч. Хватит на аванс.
— А остальное где брать, Игорь? Где?!
Он замолчал, не зная, что ответить. Девушка-операционист протянула мне выписку. Я взяла её дрожащими руками. Всё было так, как она сказала: позавчера в 14:00, снятие наличными, 570 тысяч.
Я развернулась и пошла к выходу. Я не могла больше находиться рядом с ним. Воздух в банке стал тяжёлым, я задыхалась.
— Марина, подожди! — крикнул он мне в спину.
Я не обернулась. Я выбежала на улицу и жадно глотнула прохладного осеннего воздуха. Я шла, не разбирая дороги, слёзы текли по щекам, смешиваясь с дождём, который начал накрапывать. Я шла и думала только об одном: что мне теперь делать? Как сказать маме, что денег нет? Где найти полмиллиона за неделю?
Я бродила по городу несколько часов, пока окончательно не промокла и не замёрзла. Потом села в такси и поехала домой. Не в нашу общую квартиру, а к родителям. Точнее, в их пустую квартиру — мама была с отцом в больнице. Я открыла дверь своим ключом и вошла в знакомую с детства прихожую. Здесь всё пахло домом, мамиными духами и отцовским одеколоном. Я прошла в свою старую комнату, рухнула на кровать и разрыдалась.
Я плакала от бессилия, от обиды, от предательства. Мой мир, который я так тщательно строила, рухнул в одночасье. Телефон разрывался от звонков и сообщений. Звонил Игорь. Я сбрасывала. Потом начали приходить сообщения: «Марина, прости», «Я не хотел», «Я всё объясню», «Марина, возьми трубку, пожалуйста», «Мы должны поговорить», «Я дурак, я знаю, но я люблю тебя».
Любит. Какое циничное, пустое слово. Любил бы — не предал.
Потом позвонила Людмила Анатольевна. Я ответила.
— Ну что, поговорили с моим сыном? — её голос был полон злорадства.
— Вы знали, на что были эти деньги, — сказала я, и мой голос был ледяным.
— Конечно, знала. На операцию твоему отцу. Но знаешь ли, деточка, своя рубашка ближе к телу. Моё здоровье мне важнее. И Игорю, как видишь, тоже. Он выбрал свою мать, а не твоего отца. Так всегда было и так всегда будет. Запомни это.
— Вы чудовище, — прошептала я.
— А ты? Наивная дурочка, — рассмеялась она. — Думала, что женила на себе моего сына, и он будет плясать под твою дудку? Не вышло. Он всегда будет моим. А ты? Ты просто временное недоразумение.
Она повесила трубку. Я сидела, держа телефон в руке, и чувствовала, как ярость вытесняет боль. Она не просто украла деньги. Она наслаждалась моим горем. Она упивалась своей победой. Нет. Я не позволю им победить. Я найду выход. Я спасу отца. А потом… Потом я заставлю их заплатить за всё. За каждую слезинку, за каждую минуту отчаяния.
В тот момент, в пустой родительской квартире, под шум дождя за окном, я приняла решение. Война так война. И в этой войне я буду сражаться до конца.
После разговора со свекровью я ещё долго сидела в оцепенении. Её слова, полные ядовитого торжества, окончательно сорвали с моих глаз розовые очки. Это был не просто семейный конфликт, не недоразумение. Это была спланированная, хладнокровная операция по присвоению моих денег. И мой муж был в ней не просто соучастником, а ключевым исполнителем. Осознание этого факта было болезненным, но отрезвляющим. Больше не было места для слёз и жалости к себе. На смену им пришла холодная, сосредоточенная злость, которая требовала немедленных действий.
Первым делом я позвонила маме.
— Мамочка, как папа?
Обсуждение закрыто.