Алена подтвердила, что они ходили в районную больницу, где им посоветовали просто подождать. Свекровь повторила слово «подождать» таким тоном, каким повторяют слова, в которые абсолютно не верят. Дальше последовал разговор, который у них случался в разных вариациях уже несколько месяцев подряд.
Людмила говорила намеками, никогда не обвиняя прямо, так как это было бы слишком просто. Она твердила, что мать всегда чувствует неладное, и она бы давно обратила внимание, ведь в их время детей растили по-другому. Алена отвечала все короче, пока не перестала реагировать совсем, предпочитая просто мыть посуду, пока Людмила не выдохлась.
Привезенное варенье так и осталось стоять на столе нераскрытым. Вечером свекровь осталась помогать по хозяйству, как она сама это называла. Арсен уже спал, а Сергей вернулся со смены, пахнущий машинным маслом и усталостью.
Алена слышала, как на кухне зашумел чайник и как Людмила что-то говорит сыну вполголоса. Она не стала вставать к ним. Девушка лежала и смотрела в потолок, вслушиваясь в интонации: тихая, настойчивая свекровь и сын, который отвечает лишь односложно.
Потом Сергей заглянул в комнату и неуверенно сообщил, что мама советует одну знахарку, Веру Андреевну, которую в Румыновке все знают. Алена категорично ответила отказом, и муж торопливо согласился с ней, после чего вышел обратно. Через несколько минут она снова услышала его голос, но уже другим, примирительным тоном.
Этим тоном он пользовался, когда понимал, что спорить бесполезно, пытаясь объяснить матери, что на дворе двадцать первый век и есть нормальные больницы. Людмила ничего ему не ответила. Именно это молчание свекрови всегда было страшнее всего.
Алена поднялась с кровати и тихо прошла в детскую. Арсен спал на боку, подтянув колени: одна рука лежала вдоль тела, а другая сжимала край одеяла. Она подошла, наклонилась и провела пальцами по его щеке — теплой, мягкой, пахнущей молоком и детским сном.
На тыльной стороне ее ладони поблескивал крем, которым она намазала руки еще перед ужином, но успела забыть об этом. Палец оставил на щеке Арсена едва заметный влажный след, который тут же впитался в нежную кожу. Алена этого не увидела, думая лишь о том, что завтра позвонит в городскую больницу сама, без участия Людмилы.
За окном петух с улицы Зайцевых завел свою партию заново, будто специально, чтобы никто в деревне не расслаблялся раньше времени. Дом Веры Андреевны стоял там, где Румыновка как будто передумывала продолжаться. За ним начинался пустырь, потом шла березовая полоса, а дальше расстилались бескрайние поля.
Огород тянулся вдоль забора так далеко, что конец его терялся за поворотом, а под навесом у крыльца висели пучки трав. Они были серые, бурые, соломенно-желтые, похожие на чьи-то давно забытые вопросы. Людмила уверенно шла первой, как ходят люди, которые знают, куда и зачем направляются.
Арсен сидел у нее на руках и безучастно смотрел на березы. Сергей держался на полшага сзади, занимая свою привычную позицию в любом споре между матерью и женой. Он находился достаточно близко, чтобы вмешаться, но достаточно далеко, чтобы пока этого не делать.
Алена плелась последней, неся в руках шапку сына, которую он уже успел стянуть с головы. Она смотрела на старый дом с таким выражением, с каким разглядывают меню в незнакомом кафе, заранее не ожидая ничего хорошего. Ни к кому конкретно не обращаясь, она язвительно заметила, что ей очень нравится идея идти к знахарке в двадцать первом веке.
Не оборачиваясь, Людмила велела ей просто идти следом. Сергей с укором покосился на жену. Алена надела детскую шапку себе на палец и нервно крутила ее, пока они поднимались по тропинке к высокому крыльцу…
