На самом деле Волчья падь была аэродинамической трубой. Ущелье, зажатое между отвесными скалами, где ветер разгонялся до ураганных скоростей, выдувая весь снег до голого льда. Там не было укрытий, не было дров. Там был только холод и ветер, способный сбить человека с ног. Если она заведёт их туда завтра к вечеру, ночёвка там станет для них последней.
— Ладно, — буркнул Вадим, явно не до конца поверив, но не имея альтернативы. — Завтра проверим твою Волчью падь. А сейчас спать. Костян, первая смена караула твоя. Серый, потом сменишь. А ты, — он посмотрел на Елену, — ложись здесь. Руки свяжем для надёжности.
Костян подошёл к ней с мотком капронового шнура. Грубо схватив её за запястья, он стянул их за спиной, затянув узлы так, что верёвка врезалась в кожу.
— Спокойной ночи, куколка. Смотри не замёрзни, — хохотнул он и толкнул её плечом, заставляя лечь на бок на подстелённый лапник.
Елена лежала, глядя в темноту леса за спинами бандитов. Боль в руках отвлекала от холода. Она слушала лес. Где-то далеко ухнула сова. Скрипнуло старое дерево. Лес жила своей жизнью, равнодушной к человеческой возне.
Елена закрыла глаза, но не для сна. Она вошла в состояние поверхностного транса, чуткого отдыха, когда мозг продолжает фиксировать звуки. Ей нужно было восстановить силы. Завтра начнётся настоящий ад. И она должна быть его дирижёром. В рюкзаке, который теперь лежал у головы Вадима как подушка, было их проклятие и её шанс. Они не бросят золото. Они умрут, но будут тащить его. А значит, они предсказуемы. И мертвы.
Утро в лесу не наступает, оно просачивается сквозь плотные кроны деревьев серой, безжизненной мутью, принося с собой холод такой силы, что, кажется, сам воздух звенит от напряжения. Костёр, который бандиты так бездарно жгли всю ночь, к рассвету превратился в жалкую кучку серого пепла, от которой не исходило ни капли тепла.
Елена проснулась от того, что холод перестал быть внешним фактором и начал пробираться внутрь, сковывая мышцы ледяным панцирем. Она лежала, свернувшись калачиком на лапнике, подтянув колени к груди, пытаясь сохранить крохи тепла в центре тела. Руки, связанные за спиной, онемели настолько, что она их почти не чувствовала. Кровоток был нарушен, и кисти превратились в чужие деревянные обрубки.
Первым, что она услышала, был хриплый, надрывный кашель Серого. Он задыхался от кашля с тяжёлым булькающим звуком. Ночёвка на снегу для городского жителя даже в спальнике (который у них был всего один на троих, и они, видимо, спали по очереди или вповалку) не проходит бесследно.
— Подъём! — рявкнул Вадим, и его голос сорвался на визг. Он попытался встать, но тут же со стоном опустился обратно.
Елена, приоткрыв один глаз, наблюдала за его мучениями. Лидер группы пытался надеть ботинки — те самые дорогие кожаные треккинговые ботинки, которые он вчера так опрометчиво сушил у самого огня. За ночь промокшая кожа, перегретая пламенем, скукожилась, потеряла эластичность и замёрзла в камень. Теперь это была не обувь, а испанские сапоги для пыток. Вадим, ругаясь сквозь зубы, силой вбивал ногу внутрь, ломая задник, но ботинок не поддавался.
— Да чтоб тебя! — он схватил полено и в ярости ударил по ботинку, пытаясь размягчить кожу. — Костян, дай нож! Я разрежу этот чёртов язычок!
Костян выглядел не лучше. Его лицо опухло от вчерашнего спирта и мороза, глаза превратились в щёлочки, губы потрескались и кровоточили. Он с трудом шевелился, каждое движение давалось ему через силу. Мышцы, забитые молочной кислотой после вчерашнего перехода и отравленные алкоголем, отказывались повиноваться. Он тупо смотрел на Вадима, пытаясь осмыслить просьбу.
— Нож… сейчас… — пробормотал он, шаря по карманам.
Елена медленно села. Голова кружилась от голода и обезвоживания, но разум был чист, как ледяной кристалл. Она видела их состояние. Это было похмелье, наложенное на гипотермию первой стадии. Их реакции замедлены, раздражительность повышена, координация нарушена. Идеальное время для начала её спектакля.
— Развяжите меня, — тихо попросила она, делая голос жалобным и дрожащим. — Пожалуйста. У меня руки отнялись. Я не чувствую пальцев. Если начнётся некроз, я не смогу нести рюкзак.
Вадим посмотрел на неё тяжёлым, мутным взглядом. Он наконец справился с ботинком, разрезав шнуровку, но теперь нога болталась внутри, что гарантировало кровавые мозоли через пару километров.
— Некроз у неё, — сплюнул он. — Костян, режь верёвку и давай собираться. Жрать хочется, сил нет.
Когда Костян разрезал путы, Елена с трудом сдержала вскрик. Кровь, хлынувшая в пережатые конечности, жгла огнём, словно тысячи иголок впивались в кожу изнутри. Она упала на снег, растирая кисти, всхлипывая и демонстративно размазывая слёзы по грязному лицу. Пусть видят, что она сломлена. Пусть видят плачущую девчонку, которая боится потерять пальчики. Они не видели бойца спецназа, который оценивает степень обморожения.
— Ну всё, хватит сырость разводить, — прикрикнул Серый, который дрожал мелкой дрожью, пытаясь согреться прыжками на месте. — Давайте поедим и валим отсюда. Я не чувствую ног.
Завтрак был скудным: замёрзшие консервы, которые пришлось ковырять ножом, и ледяная вода. Горячего чая не было, никто не хотел возиться с разведением нового костра из сырых дров. Елена жевала кусок ледяной тушёнки, чувствуя, как жир прилипает к нёбу. Ей нужны были калории, любые. Сегодняшний переход через Волчью падь потребует от неё всех резервов.
Когда они выдвинулись, Елена снова взвалила на плечи тяжеленный рюкзак с золотом. Он тянул к земле, лямки впивались в синяки, оставшиеся со вчерашнего дня. Она намеренно ссутулилась, шаркала ногами, спотыкалась на ровном месте…
