Рюкзак с золотом за спиной стал невыносимым. Он давил, натирал, тянул назад. Каждый шаг с ним стоил трех шагов налегке. Елена остановилась, прислонившись к стволу чахлой лиственницы, чудом выросшей на скале. Она посмотрела на рюкзак. Тридцать килограммов тяжелого металла. Ради него они пошли на всё. Теперь этот груз принадлежал ей.
Но нужен ли он ей? Она расстегнула поясной ремень, сбросила лямки. Рюкзак тяжело ухнул в снег, наполовину провалившись в сугроб. Елена постояла над ним секунду. В ее голове мелькнула мысль. Забрать? Это же огромные деньги. Компенсация за все. Но тут же другая мысль, более громкая и ясная, перебила ее. Это якорь. С ним ты не дойдешь.
Она наклонилась, расстегнула клапан и вытащила оттуда только одну вещь. Свой нож, который Костян перед выходом сунул в боковой карман рюкзака, поленившись повесить на пояс. Родная рукоять легла в ладонь, возвращая уверенность.
Затем она сделала то, что не сделал бы ни один из них. Она застегнула рюкзак и сильным пинком отправила его под корни поваленного дерева, присыпав снегом. Не спрятала, чтобы потом забрать, а похоронила. Пусть лежит. Пусть лес хранит это золото, пока какой-нибудь другой жадный искатель не найдет его и не погубит свою душу.
Освободившись от груза, она почувствовала, как у нее словно выросли крылья. Ходить стало легче, несмотря на усталость. Она двигалась сквозь белую пелену, ориентируясь по едва заметным признакам: наклону деревьев, направлению надува снега. Она знала, что Вадим жив. Она чувствовала это. Такой человек, как он, будет цепляться за жизнь зубами. И он пойдет за ней. Потому что у него нет выбора. Она — его единственный шанс выйти к людям. А еще он захочет отомстить. Теперь это было личное.
Вадим поднялся на ноги спустя полчаса. Его трясло. Холод пробрался под куртку, пальцы рук потеряли чувствительность. Он посмотрел на обрывок веревки на своем поясе. Разлохмаченный конец плясал на ветру, указывая путь вниз.
— Ты за это заплатишь, — прошептал он, и его лицо исказилось гримасой ненависти. — Ты за все заплатишь.
Он не чувствовал вины. Он чувствовал только гнев на Елену. Это она виновата. Она привела их сюда. Она подрезала веревку. В его больном сознании она превратилась в демона, в причину всех бед. Он проверил автомат. Затвор примерз. Но он ударом ладони сбил наледь. Оружие работало. У него был полный магазин. У него была злость. И у него были ее следы.
Метель немного стихла, или, может быть, ветер просто сменил направление, но цепочка следов Елены была еще видна. Углубления в снегу, которые не успело замести полностью. Вадим двинулся по ним. Он шел, хромая, падая, поднимаясь, движимый одной мыслью. Найти, отомстить, а потом забрать золото и уйти. Он даже не думал о том, как будет выбираться один. Его горизонт планирования сузился до одной точки: спина девушки в камуфляже.
К вечеру буря выдохлась. Лес замер, словно испугавшись того, что натворила. Небо очистилось, и на нем высыпали звезды. Крупные, колючие, равнодушные бриллианты, сияющие над лесом. Мороз ударил с новой силой, температура упала до минус сорока. Воздух стал плотным, сухим, каждое дыхание обжигало легкие. В такой тишине любой звук разносился на километры. Хруст ветки звучал как выстрел пушки, скрип снега под ногами — как скрежет металла.
Елена добралась до землянки. Это было жалкое убежище: яма в земле, перекрытая бревнами, сверху заваленная лапником и снегом. Дверь висела на одной петле. Внутри пахло сыростью, плесенью и мышиным пометом. Но здесь не было ветра. И здесь была буржуйка — ржавая, маленькая печка, которую браконьеры оставили здесь много лет назад.
Елена наощупь нашла в углу остатки сухих дров. Их было мало, на пару часов горения, но это было сокровище дороже любого золота. Она не стала разжигать огонь сразу. Сначала она забаррикадировала дверь изнутри, подперев ее тяжелым чурбаком. Затем она заткнула щели мхом, который нарвала со стен. Только после этого она достала огниво, которое успела стащить у Серого еще до подъема (маленькая победа карманника), и высекла искру.
Береста занялась весело, треща и сворачиваясь в трубочки. Тепло, живое настоящее тепло начало распространяться от железных боков печки. Елена прижалась к ней руками, чувствуя, как боль оттаивания пронзает пальцы. Она плакала. Тихо, без звука слезы текли по грязному, обмороженному лицу. Это выходил стресс. Она выжила. Но расслабляться было рано. Она знала, что Вадим идет.
Вадим увидел дым. В морозном воздухе при свете луны тонкая струйка серого дыма, поднимающаяся над распадком, была видна отчетливо. Она выдала себя. Дура! Или она думает, что он мертв? Вадим усмехнулся потрескавшимися губами. Он шел уже на автопилоте. Ноги не сгибались, он просто переставлял их, как ходули. Лицо превратилось в маску, он не чувствовал носа и щек. Но вид дыма придал ему сил. Тепло. Там есть тепло. И там она.
Он подошел к землянке через час. Он не стал кричать или ломиться в дверь. Опыт, о котором он так любил хвастаться, проснулся в нем искаженным эхом. Он начал обходить землянку кругом, выискивая щели. Он слышал, как внутри трещат дрова. Он представлял, как она сидит там, греется, может быть, даже ест. Эта мысль вызывала у него спазмы желудка.
— Эй! — крикнул он хрипло, подойдя к двери. — Открывай! Я знаю, что ты там.
Тишина. Только треск поленьев внутри.
— Я не трону тебя, — соврал он, взводя затвор автомата. — Мне просто нужно погреться и забрать свое. Отдай рюкзак, и мы разойдемся.
Снова тишина. Вадим ударил ногой в дверь. Дверь дрогнула, но чурбак внутри держал крепко.
— Ах так. Ну ладно. Выкурю тебя, как барсука…
