Той же ночью я везла деда к своему дому. Город сверкал огнями, высотки в центре сияли, как звезды, но в моем мире света было мало. Мы остановились у старого пятиэтажного дома на окраине, в районе, где фонари горели через один, а асфальт был усыпан трещинами. Я повела его вниз по бетонным ступеням к полуподвальной двери. Лампочка над входом мигала, отбрасывая тени на облупившуюся краску, а ступени были скользкими от сырости.
— Добро пожаловать в мой дворец, — сказала я, открывая дверь.
Запах сырости и табака ударил в нос, как всегда, но сегодня он казался еще более удушающим. Я шагнула внутрь, пропуская деда. Иван Петрович вошел, его шаги эхом отдавались в тесном помещении. Он огляделся: потрепанный диван, купленный на «OLX» за три тысячи, покосившийся стеллаж, собранный из досок, потолок с пятнами плесени, кровать, прижатая к гудящему котлу. Его взгляд задержался на ящике, который я использовала как стол, и на стопке тарелок на полу, рядом с которыми лежала потрепанная книга — единственная, что я позволяла себе покупать. Узкие щели под потолком, которые я называла окнами, пропускали тусклый свет уличного фонаря, но он только подчеркивал убогость комнаты.
Он молчал несколько секунд, потом сел на край кровати. Матрас скрипнул под его весом. Его вздох был таким тяжелым, что казалось, он выдохнул всю свою жизнь.
— Это то, где ты живешь, — сказал он, не спрашивая, а утверждая. Его голос дрожал, но в нем не было слабости, только боль.
— С тех пор как закончила институт, — ответила я, скрестив руки, чтобы скрыть, как дрожат пальцы. — Четыре года. Я работала официанткой, потом в колл-центре, иногда убирала квартиры. Все, чтобы платить за это место.
Его глаза заблестели, но он не дал слезам упасть. Он провел рукой по бороде, его пальцы замерли, сжимая ткань пальто.
— Твой отец сказал, что остаток денег он сохранил для твоей свадьбы. Я думал, это разумно. Что ты живешь в хорошем месте, а он просто заботится о будущем.
— Нет никакого остатка, — мой голос был ровным, почти безжизненным.
Иван Петрович посмотрел на пол, потом снова на меня. Его взгляд был полон решимости.
— Хватит, — сказал он, вставая. Его голос был твердым, как гранит. — Завтра мы едем в банк. И к юристу. А потом твой отец ответит за все.
Я кивнула, но внутри меня что-то дрогнуло. Не страх, не надежда, а что-то среднее — чувство, что я больше не одна.
На следующее утро я проснулась от запаха горелого кофе и голоса Ивана Петровича, который говорил по телефону. Он стоял в коридоре моего полуподвала, его фигура казалась слишком большой для этого тесного пространства. Его голос был холодным, как лед, и я никогда не слышала, чтобы он так говорил.
— Мне плевать, что сегодня воскресенье, Игорь. Найди все документы. Я хочу знать, куда ушла каждая копейка. И подготовь письмо, что Сергей больше не имеет права действовать от моего имени в финансовых делах. Да, прямо сейчас.
Я стояла босиком на холодном бетонном полу, слушая. Моя футболка, в которой я спала, была старой, с выцветшим рисунком, но я не чувствовала себя уязвимой. Впервые за годы я почувствовала, что кто-то видит меня — не ту Инну, которую считали ленивой или слабой, а настоящую, ту, что боролась, даже когда никто этого не замечал.
К полудню мы были в банке, в центре города. Офис был стерильно чистым, с деревянными панелями и запахом дорогого кофе. Банкирша, женщина лет пятидесяти в строгом костюме, щелкала по клавиатуре; ее губы были поджаты, будто она уже знала, что новости будут плохими.
— Вот, — сказала она, наконец поправляя очки. — Перевод с вашего счета, Иван Петрович, на счет Сергея Ивановича. Отмечено как подарок для Инны на квартиру. Семь миллионов. Дата — четыре года назад.
Она повернула монитор к нам. Дата, сумма — все совпадало. А потом она щелкнула еще раз, и мое сердце ухнуло вниз.
— Пять дней спустя папа перевел всю сумму на другой счет, под своим именем. Без пометки, без моего имени, без ничего.
Деньги не были потрачены, но и не дошли до меня. Они просто лежали там, на его счету, как трофей. Иван Петрович смотрел на экран, его лицо было каменным, но я видела, как дрожат его руки.
— Распечатайте это, — сказал он тихо, но его голос был таким, что женщина немедленно кивнула. — Все. Каждую строчку.
Когда она вышла, он повернулся ко мне:
— Он украл у тебя. Не потратил, но спрятал. И солгал мне. Это не просто семейная ссора, Инна. Это преступление.
Я кивнула, но внутри меня что-то кипело. Я вспоминала, как папа смотрел на меня, когда я просила помощи. Как он говорил, что я должна закаляться, что я слишком слабая для взрослой жизни. А сам держал мои деньги, мои шансы, мою жизнь на своем счете.
— Не волнуйся, — добавил Иван Петрович, положив руку мне на плечо. — Я разберусь.
— Нет, — сказала я тихо, но твердо. — Мы разберемся….
