— Сергей, — сказал он, и каждое слово падало как камень. — Я ведь передал тебе деньги четыре года назад. Семь миллионов. Сказал, что это для Инны, для ее новой жизни после института. Ты сказал, что все устроил, что она живет в уютной квартире в центре.
Папа кашлянул, потянулся за стаканом воды, но его рука дрожала так, что вода плеснулась на скатерть. Он быстро вытер пятно салфеткой, но это не спасло его от взгляда мамы. Она повернулась к нему, ее губы сжались в тонкую линию, а в глазах мелькнула смесь ужаса и недоверия.
— Сергей, — прошептала она, ее голос был едва слышен. — Ты же говорил, что помог и нашел уютную квартирку в центре. Ты показывал мне фото, говорил, что она счастлива.
Я смотрела на папу, ожидая, что он скажет. Что это ошибка, что он объяснит, что деньги где-то застряли, что все это недоразумение. Но он молчал, и его молчание было громче любого крика. Его лицо, обычно такое уверенное, теперь казалось серым, как бетонная стена.
— Папа, — сказала я, и мой голос был холодным, как зимний ветер в январе. — Ты ничего мне не давал. Ни квартиры, ни денег, ни даже совета, как выжить. Только говорил, что я должна работать усерднее, что я ленивая, что не должна ждать подачек.
А я и не ждала. Я пахала на двух работах, чтобы оплатить этот полуподвал. Катя ахнула, прикрыв рот ладонью; ее ногти с ярким маникюром сверкнули в свете лампы. Мама смотрела на папу как на чужого человека. А Иван Петрович откинулся на спинку стула, будто его ударили. Его лицо, всегда такое открытое, теперь было маской боли и гнева.
— Инна… — начал он.
Но я перебила, чувствуя, как внутри лопается что-то, что я сдерживала годами. Я не собиралась ничего говорить сегодня.
— Не хотела портить твой день рождения, Иван Петрович. Но раз уж мы все здесь, давай перестанем притворяться, что все в порядке. Я устала от этого. Устала от лжи, от молчания, от того, что меня не замечают.
Я встала, стул скрипнул по деревянному полу, и этот звук показался мне оглушительным.
— Я ухожу.
Я вышла из ресторана, не оглядываясь. За спиной послышались шаги, стук посуды, приглушенные голоса. Кто-то, кажется, мама, позвал меня, но я не остановилась. Внутри меня бушевал огонь — не слезы, не слабость, а ярость, которую я так долго подавляла. Я шагала по тротуару, холодный ветер города хлестал по щекам, но я не чувствовал холода. Я чувствовала, что впервые за годы сказала правду.
На парковке меня догнал голос деда:
— Инна, подожди!
Иван Петрович бежал, его пальто развевалось на ветру, а дыхание вырывалось облачками пара. Он выглядел старше, чем за столом, его плечи опустились, а глаза были полны боли.
— Ты правда не получала квартиру?
Я покачала головой, чувствуя, как горло сжимается.
— Я снимаю полуподвал у женщины, которая не верит в банки и требует плату наличными. Там пахнет сыростью и сигаретами, кровать стоит у котла, а вместо стола у меня ящик из-под фруктов. Я ем, сидя на полу, чаще, чем за столом. Света почти нет, только через щели под потолком. Я привыкла, но это не жизнь, а выживание.
Он сглотнул, его лицо стало серым, как асфальт под нашими ногами. Он провел рукой по бороде, будто пытался собраться с мыслями.
— Твой отец сказал, что ты не хочешь помощи. Что ты строишь свою жизнь сама, что ты неблагодарная. Что ты живешь в своей мечте и даже не поблагодарила.
Я горько рассмеялась, и этот смех был резким, почти чужим.
— Я не знала, за что его благодарить. Однажды я попросила у него контакт, чтобы найти работу. Он сказал: начни с мытья посуды, это закаляет характер. А когда я попросила помочь с арендой, он сказал, что я должна справляться сама, что я слишком избалованная.
Иван Петрович провел рукой по лицу, будто пытался стереть услышанное. Его пальцы дрожали, и я впервые заметила, как сильно он постарел.
— Я хочу увидеть, где ты живешь, — сказал он вдруг. Его голос был твердым, несмотря на дрожь.
— Зачем? — удивилась я, скрестив руки на груди.
— Потому что, если все так, как ты говоришь — а я тебе верю, — то твой отец обманул не только тебя, но и меня. И я больше не позволю никому мне лгать….
Обсуждение закрыто.