— Инна, солнышко, как тебе живется в той квартире, что я тебе подарил?
Иван Петрович, сидя за столом в ресторане в центре города, поднял бокал и улыбнулся так тепло, словно это был обычный семейный обед, полный воспоминаний и смеха. Его глаза, обрамленные морщинами, искрились гордостью, а седая борода слегка дрогнула, когда он сделал глоток. Я не видела дедушку десять лет, он жил за границей, и вот наконец он вернулся и выбил своим вопросом меня из колеи.
Я замерла. Вилка с кусочком мяса застыла в воздухе, так и не дойдя до рта. Вода в моем стакане задрожала, отражая свет люстры. Воздух в зале, казалось, сгустился, стал тяжелым, как перед грозой. Мама, сидевшая напротив, медленно опустила ложку, ее аккуратно накрашенные губы приоткрылись от удивления. Папа, расположившийся рядом с ней, уронил прибор на тарелку, и звенящий звук разрезал тишину, словно нож.
Моя младшая сестра, Катя, оторвалась от телефона; ее пальцы замерли над экраном, а взгляд, обычно равнодушный, теперь был прикован ко мне. Даже официант, проходивший мимо с подносом, замедлил шаг, будто почувствовал напряжение.
— Квартира? — переспросила я, и мой голос дрогнул, несмотря на все усилия казаться спокойной.
Я положила приборы на стол, вытерла о салфетку на коленях вспотевшие ладони и посмотрела на деда.
— Иван Петрович, я живу в арендованном полуподвале.
Улыбка деда медленно угасла, как свеча, задутая порывом ветра. Его глаза, обычно такие живые, сузились, а брови нахмурились, образуя глубокую складку на лбу. Он поставил бокал на стол, и стекло тихо звякнуло о деревянную поверхность.
— Что значит полуподвал? — спросил он. Его голос был тихим, но в нем чувствовалась сталь, которая заставила меня выпрямиться.
Иван Петрович всегда был добр, но я знала: когда он говорит таким тоном, шутки заканчиваются. Я сглотнула, чувствуя, как взгляды всей семьи прилипли ко мне, словно я была экспонатом в музее. Мама смотрела на папу, ее пальцы нервно сжимали край скатерти. Папа уставился в свою тарелку, будто там была написана инструкция, как выбраться из этой ситуации. Катя, кажется, впервые за утро забыла про свои сторис в соцсетях и теперь смотрела на меня с открытым ртом.
— Я никогда не получала никакой квартиры, — сказала я громче, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все кипело. — Уже четыре года снимаю полуподвал у женщины, которая курит так, что стены пожелтели. Там котел гудит рядом с кроватью, а окон почти нет — только узкие щели под потолком, через которые едва пробивается свет.
Тишина стала невыносимой. Я чувствовала, как кровь стучит в висках, как сердце бьется где-то в горле, заглушая все звуки. Иван Петрович смотрел на меня, потом медленно перевел взгляд на папу. Его пальцы, сжимавшие край скатерти, побелели, а костяшки выступили, как у человека, готового к бою…
Обсуждение закрыто.