Накануне отъезда Мирослава зашла в маленькую часовню на окраине. Могил родителей поблизости не было, поэтому она поставила перед образом две свечи и долго смотрела на огонь.
— Мама, папа, я возвращаюсь туда, откуда меня выгнали. Возвращаюсь с правдой и постараюсь не позволить ненависти руководить мной.
В часовне пахло воском и сухим деревом. Тени дрожали на стенах. Мирослава перекрестилась и вышла в холодную ночь. Страха не было, но внутри всё звенело от напряжения.
Утром возле дома ждал тёмный автомобиль. Мария Трофимовна, которую Мирослава недавно перевезла ближе к себе, вышла проводить её, набросив на плечи тёплую шаль. Старушка уже знала, кто много лет присылал ей помощь. Узнав правду, она сначала рассердилась, затем долго плакала и повторяла, что не заслужила такого.
— Возвращаешься, доченька?
— Возвращаюсь. Но и вас не оставлю.
— Я в тебе не сомневалась даже тогда, на вокзале. Только ты сама ещё не знала, какая у тебя сила.
Машина тронулась до рассвета. За окнами проплывали тёмные дома, потом открылись поля. Тонкая полоса зари постепенно золотила горизонт. Мирослава думала о предстоящих лицах и взглядах: о Богдане, Ларисе, односельчанах, которые помнили худую девушку с мешком за плечами. Путь измерялся не километрами, а глубиной памяти.
Перед селом она попросила водителя остановиться. Вышла и несколько минут стояла у дороги. Здесь когда-то Евдокия догнала её с тёплым хлебом. Старушки уже не было в живых, но Мирослава ясно помнила сухую руку, перекрестившую её в морозном воздухе. Она наклонилась, коснулась ладонью холодной земли и тихо поблагодарила женщину, чья простая вера поддерживала её в самый первый вечер изгнания.
День торгов выдался серым и ветреным. Здание местной управы заполнилось людьми задолго до начала. Одни собирались делать ставки, другие пришли из любопытства. В небольшом селе любое событие становилось общим спектаклем.
Богдан стоял у окна в единственном приличном костюме. Воротник был плохо выглажен, руки заметно дрожали. Лариса сидела рядом с чужим, отстранённым лицом. В её сумочке лежал билет до большого города. Галина Остаповна осталась дома под присмотром соседки: она уже почти не понимала, где находится.
Распорядитель разложил бумаги и объявил условия. Продавались земельный участок, постройки, техника и оставшийся скот «Тихой Долины». Начальная цена равнялась сумме обеспеченных долгов и расходов. Услышав цифру, Богдан вздрогнул, а Лариса презрительно усмехнулась.
Первые ставки были осторожными. Несколько покупателей поднимали таблички, но быстро отступали. Григорий Матвеевич Савчук тоже включился в торг. В заднем ряду сидел представитель «Черненко-Коваль Агро» и спокойно повышал цену. Никто не знал, от чьего имени он действует. По залу поползли догадки.
Когда цена приблизилась к сумме, полностью покрывавшей долг, дверь открылась. Мирослава вошла без спешки, словно переступала порог места, которое знала всю жизнь. На ней было тёмное пальто, волосы собраны в строгий узел. За спиной шёл Кирилл Степанович с портфелем.
Гул оборвался. Пожилые жители сначала не узнавали её. Потом одна женщина тихо ахнула:
— Это же Мирослава Коваль. Та самая девочка…
Люди начали оборачиваться. Богдан медленно повернул голову. Кровь отхлынула от его лица. Перед ним стояла не замёрзшая сирота, которую он отправил на дорогу, а уверенная молодая женщина, чьё имя он не раз видел в деловых газетах.
Мирослава прошла вперёд и обратилась к распорядителю:
— Прошу разрешить мне лично продолжить торги от имени компании «Черненко-Коваль Агро».
Документы проверили. Распорядитель кивнул. Савчук поднял табличку, Мирослава ответила. Несколько участников сразу вышли из борьбы. С каждой новой ставкой в зале становилось тише. Богдан смотрел на неё, и в его глазах постепенно появлялось понимание: пророчество, брошенное когда-то у ворот, возвращалось к нему в совершенно иной форме…
