Она посмотрела. Прочитала надпись. Подняла взгляд на него, и в ее глазах было что-то, чего он не мог назвать сразу. Не жалость. Что-то более сложное. Понимание, может быть?
— Нет, — сказала она тихо. — Я не заходила за занавески. — Она протянула конверт обратно. — Возьмите. Это вам.
Он взял.
— Я… — Он остановился.
— Я выйду, — сказала Катя. — Варя, пошли к Нине Васильевне. Она обещала показать нам огород.
— Но там же нечего смотреть! Всё уже убрали, — донеслось с веранды.
— Она говорит, там еще морковка осталась.
— О, морковка! — Варя появилась мгновенно, уже в одном сапоге, со вторым в руке. — Петя тоже хочет морковку!
Через минуту они ушли. Алексей слышал, как хлопнула калитка. Он сел на стул у окна, на тот самый, материнский. Держал конверт на коленях. Смотрел на свое имя, написанное ее рукой: Алёша.
Он узнал почерк с первого взгляда. Округлый, учительский, очень четкий. Она всегда писала так, даже в записках на холодильник. Даже в коротких сообщениях. Почерк человека, который относился к словам серьезно.
Он открыл конверт. Внутри был один лист бумаги, тетрадный, в линейку, сложенный вчетверо. Он развернул его. Письмо было написано от руки, на трех страницах, убористо. Мать всегда писала много, когда писала.
Что было в письме, осталось между ним и ею. Он читал долго. Раза три перечитал отдельные места. За окном светило негромкое сентябрьское солнце. Яблоня бросала на двор жидкую тень. Было тихо, только птицы где-то за огородом и далекий голос Вари со стороны соседнего двора.
Когда он наконец сложил письмо и вернул в конверт, прошло, наверное, полчаса. Он сидел еще немного, просто держа конверт в руках. Потом встал, вышел на веранду. Постоял, глядя на двор. На починенный им вчера забор. На яблоню. На калитку, которая снова чуть покосилась, — та самая, которую мать просила починить три года назад.
Он провел рукой по лицу. Выдохнул.
Когда Катя вернулась с Варей через полчаса с пучком морковки, которую Нина Васильевна всё-таки нашла в огороде, она увидела Алексея у калитки. Он стоял к ней спиной и смотрел на петли. Потом повернулся.
Катя увидела его лицо и поняла, что это другой человек. Не другой в смысле чужой. Другой в смысле тот же самый, только с которого что-то сняли. Как снимают груз, который носили так долго, что уже перестали замечать его вес.
— Всё хорошо? — спросила она.
— Да, — сказал он. — Нужно починить калитку. Петли разошлись. — Он помолчал секунду. — Мать просила еще три года назад.
Катя смотрела на него.
— Починишь? — спросила Варя деловито.
— Починю, — сказал он.
Вторник начался ясно и холодно. Алексей проснулся у Нины Васильевны. Он вернулся туда ночью, когда Варя уже крепко спала, и Катя отпустила его со словами «идите, я справлюсь». Он не спорил. Лег, но долго смотрел в потолок.
Письмо матери не отпускало. Не давило, не жгло. Просто лежало внутри, как что-то тяжелое, но нужное. Как камень, который долго мешал, а оказалось, держал. Он не рассказал Кате, что было в письме. Она не спрашивала.
Но за завтраком они снова оказались за одним столом втроем. Варя требовала яичницу и ни на какие компромиссы не соглашалась. Алексей поймал себя на том, что смотрит на эту картину иначе, чем три дня назад. Три дня назад он видел проблему. Чужих людей в своем доме. Ситуацию, которую нужно решить и уехать. Сейчас он видел кухню, за которой кто-то ухаживал. Стол, за которым кто-то ел. Дом, в котором снова была жизнь.
Мать написала ему об этом, не этими словами, но об этом. О том, что дом без людей не дом. О том, что она понимала: он приедет когда-нибудь и увидит пустоту. И хотела, чтобы вместо пустоты он увидел что-то живое. «Ты всегда умел чинить всё, кроме себя, Алёшенька, — написала она. — Я не в упрек. Просто знай, что ломаться — это не слабость. Это значит, что ты живой».
Он не собирался никому это пересказывать. Но оно в нем осталось, как гвоздь, забитый точно и надежно.
После завтрака Алексей сказал Кате:
— Мне нужно поговорить с вами. Серьезно.
Она кивнула. Варя в этот момент тащила зайца на веранду смотреть на птиц, так что они остались вдвоем на кухне. Катя убирала тарелки, но остановилась, повернулась к нему.
— Я слушаю.
Он сел за стол. Помолчал секунду, собираясь…
