— Ничего страшного.
— Это не ответ.
Он посмотрел на нее. Она смотрела в кружку, но в голосе была та же прямота, которую он уже успел в ней заметить. Спокойная, без нажима, но настоящая.
— Нет, не спал, — согласился он.
— Почему не ушли к Нине Васильевне?
Алексей помолчал секунду.
— Не хотел уходить.
Катя кивнула, просто приняла ответ, не стала разворачивать его в разговор. Это тоже было в ней. Она умела не дожимать. Он ценил это, сам того не ожидая.
Варя проснулась около девяти. Вышла на веранду, растрепанная, с зайцем под мышкой, в пижаме с медведями. Остановилась, увидела Алексея, нисколько не удивилась.
— Ты всё еще здесь, — констатировала она.
— Всё еще здесь.
— Хорошо. — Она подошла к матери, залезла к ней на колени. — Мама, я есть хочу.
— Это хороший знак, — сказал Алексей.
Катя улыбнулась, по-настоящему, впервые за эти дни. Не вежливо и не сдержанно, а просто от облегчения. Улыбка изменила ее лицо, сделала моложе, и Алексей поймал себя на том, что смотрит на нее на секунду дольше, чем нужно. Он встал, забрал пустые кружки и пошел на кухню: нужно было чем-то заняться.
Варю кормили овсяной кашей с вареньем. Она ела охотно, что окончательно подтверждало, что кризис миновал. Алексей сидел напротив и пил уже второй кофе. Варя, жуя, смотрела на него обстоятельно.
— Дядя Лёша, — сказала она. — Ты будешь жить здесь?
— Нет, Варя. Я живу в Киеве.
— А мы скоро тоже поедем в Киев.
Катя чуть напряглась. Алексей заметил по тому, как она поставила кружку.
— Не знаю еще, — ответила она дочери ровно.
— Нина Васильевна говорит, что в Киеве очень много людей и все торопятся.
— Так и есть, — согласился Алексей.
— А здесь никто не торопится, — сказала Варя. — Мне здесь нравится. Но я хочу в садик.
— Здесь нет садика. Ближайший — в районном центре, — подтвердила Катя. — Далеко.
Варя вздохнула с видом человека, примирившегося с несправедливостью мира, и вернулась к каше.
После завтрака Катя осталась с дочерью на веранде. Варя потребовала рисовать, и они устроились вдвоем с альбомом и карандашами. Алексей пошел в главную комнату. Хотел еще раз осмотреть окно, которое рассохлось, прикинуть, можно ли уплотнить самому или нужен мастер. Он возился с рамой минут двадцать. Нашел в сарае старый уплотнитель. Кое-как проложил. Не идеально, но дуть перестанет. Потом выпрямился, отряхнул руки и посмотрел по сторонам.
Комната матери. Он стоял здесь уже несколько раз за эти дни, но сейчас впервые по-настоящему смотрел. Не как инспектор с блокнотом, не в темноте с фонариком ночью у кровати больного ребенка. Просто смотрел.
Кровать с лоскутным одеялом. Буфет. Круглый стол. Стул у окна. Мать всегда сидела на этом стуле, когда читала. На столе стопка тетрадей, стакан с карандашами. Всё как было. Катя ничего не переставляла. Жила рядом с вещами чужого человека аккуратно, стараясь не занимать лишнего.
Алексей подошел к окну. За стеклом был двор, яблоня, поле вдали. Он смотрел на этот вид и понимал, что мать смотрела на него каждое утро. Много лет. Одна. Он потянул занавеску, чтобы проверить, не дует ли с этого окна тоже.
И что-то упало на подоконник. Он посмотрел вниз. Конверт. Он завалился за занавеску, видимо, давно, потому что на нем лежал тонкий слой пыли. Обычный белый конверт, незапечатанный. Алексей взял его, повернул. На конверте, рукой матери, шариковой ручкой, крупно и четко, было написано одно слово: «Алёша».
Он стоял и держал конверт в руках. Потом вышел в коридор.
— Катя.
Она появилась с веранды быстро, по голосу, наверное, почувствовала что-то. Он протянул конверт.
— Нашел за занавеской. Это не вы оставили?
