Она положила лист на стол, разгладила его сухой ладонью и посмотрела на гостей мутными, ничего не понимающими глазами.
— Паша хороший, — сказала она. — Отдаст. Он как получку получит.
— Паша на кладбище, бабка, — не выдержал молодой. — Ты подпись внучкину нам обеспечь, поняла? Через неделю зайдём.
Широкий поднялся, оправил куртку, у двери обернулся.
— Ты, мать, не тяни, — сказал он почти ласково. — Мы люди простые. Нам, чтоб по-хорошему, оно всем лучше.
Дверь за ними закрылась. Лидия ещё долго сидела у стола, положив руки на колени, и слушала, как во дворе заводится машина, как она отъезжает, как двор снова становится тихим. Потом она взяла со стола лист и поднесла его к лампе.
18 мая. Она не ошиблась. Кто-то составил договор задним числом, подделал подпись человека, которого уже не было.
Заверил у нотариуса, которому за это заплатили или которого заставили. И всё это не ради денег с нищей семьи. Денег у Маринки не было.
Это в городе знал каждый. Долг был нужен как повод. Повод войти в дом.
Повод получить подпись Маринки под бумагой, где, кроме признания долга, могло стоять что угодно. Согласие на продажу, отказ от прав, всё, что после подписи не оспоришь. Лидия знала, кто хозяин в городе.
Олег Петрович Заболотный. Люди звали его Долгим за то, что он никогда не спешил и никогда ничего не забывал. Он скупил рынок, автобазу, два магазина, половину частного сектора у реки.
Тех, кто продавать не хотел, обходили аккуратно. У одного сгорел сарай, у другого сын попал в полицию по чужому делу, третий просто уехал среди зимы, бросив дом. О Долгом в городе не говорили громко.
И вот Долгому зачем-то понадобился её двор. Старый двор Кравченко на самом краю, у оврага, где, кроме бурьяна и покосившегося сарая, ничего не было. Лидия сложила лист вчетверо и убрала за икону.
Утром она надела платок потемнее, взяла авоську, будто собралась на рынок, и поехала в город. Не к участковому. Он в этом городе был человеком Долгого, это тоже все знали.
Она ехала к одному старику, которого не видела двадцать лет и о котором в её нынешней жизни не знал никто. Когда-то он умел смотреть на бумагу и видеть в ней ложь. Если он ещё жив, он посмотрит на 18 мая и скажет ей то, что она уже знала сама, что её сына убили.
А теперь пришли за его дочерью. Старика звали Семён Андреевич. Он открыл не сразу и сначала не узнал её, потом узнал, и лицо у него стало такое, будто он увидел человека, которого сам когда-то похоронил.
— Ты, — сказал он, — живая.
— Пока живая, — ответила Лидия.
Они пили чай в тесной кухне, заставленной книгами.
Семён Андреевич сорок лет проработал в экспертизе, разбирал почерки и печати, ушёл на пенсию ещё много лет назад. Руки у него дрожали, но глаза остались прежними. Лидия положила перед ним сложенный вчетверо лист.
Он долго смотрел на договор, достал лупу, поднёс к печати, к подписи, к бумаге на просвет.
— Подпись срисована, — сказал он наконец. — С настоящей, но срисована. Человек, который расписывается сам, ведёт руку иначе, тут нажим не там.
И бумага. Бланк новый, а печать хотят выдать за майскую. Он поднял на неё глаза.
— Ты понимаешь, что это значит?
— Понимаю, — сказала Лидия. — Значит, кто-то сидел и рисовал руку моего сына, когда его уже не было.
Она замолчала…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇
