Через несколько минут Лариса Богдановна всё же решилась подойти снова. Шла она уже иначе — без прежней уверенности, медленнее, словно каждый шаг давался ей тяжело. Тарас заметил её первым и чуть сжал пальцы Соломии. Та обернулась, и улыбка сразу исчезла с её лица.
— Я думала, мы всё сказали, — произнесла она. — У меня нет желания снова слушать высокомерные объяснения.
Лариса Богдановна остановилась рядом. На этот раз она не подняла подбородок и не сделала замечания тоном учителя.
— Я хотела попросить прощения.
Вокруг снова стало тихо. Бывшие ученики, привыкшие к тому, что Лариса Богдановна никогда не признаёт ошибок, переглянулись. Для многих это было неожиданнее, чем появление Соломии в новом статусе.
— Повторите, — сказала Соломия, не сразу поверив услышанному.
— Я прошу прощения за то, что была к тебе несправедлива. За резкие слова, за холодность, за то, что причиняла тебе боль. Тогда мне казалось, что я просто говорю прямо и требую порядка. Сейчас я понимаю, что некоторые мои слова могли ранить гораздо сильнее, чем я думала.
Соломия посмотрела на неё долго и внимательно. Внутри не поднялось облегчения. Не стало легче от того, что спустя годы человек наконец произнёс нужные слова. Эти слова пришли слишком поздно и звучали слишком осторожно.
— Вы правда считаете, что этого достаточно? — спросила она. — Что можно через десять лет сказать «прости» и закрыть всё, что происходило? У меня из-за вас не было нормального школьного детства. Вы не просто не останавливали травлю — вы часто показывали другим, что со мной можно так обращаться. Одноклассников я ещё могу понять. Дети бывают жестокими, не всегда осознают, что делают. Но вы были взрослой женщиной. Учителем. Вы должны были знать лучше.
Лариса Богдановна побледнела.
— Я не хотела лишать тебя праздника.
— Но лишили, — ответила Соломия. — Тот выпускной был важен для меня. Я ждала его все годы, хотя школа была для меня тяжёлым местом. Я хотела хотя бы один вечер почувствовать, что всё заканчивается достойно. А вы сказали мне, что я испорчу фотографии своим видом. Это не забывается.
— Я не думала, что ты действительно не придёшь, — Лариса Богдановна заговорила быстрее, будто пыталась спасти остатки своей правоты. — Ты всегда была упрямой. Я была уверена, что ты поступишь по-своему и всё равно появишься. В конце концов, решение не приходить приняла ты сама. Нельзя всю ответственность перекладывать на меня.
Соломия тихо усмехнулась. В этой усмешке было больше усталости, чем злости.
— Вот теперь я слышу вас прежнюю. Вы пришли извиниться, но даже сейчас пытаетесь оставить за собой право быть невиновной. Разговор окончен. Не мешайте мне проводить этот вечер спокойно.
Она отвернулась, но в этот момент из-за спин бывших учеников раздался знакомый мужской голос.
— Несправедливо, Соломия. Совсем несправедливо.
Мирон Степанович стоял немного в стороне. Постаревший, но всё ещё с тем выражением лица, с каким когда-то встречал Олену Мироновну в кабинете. Он наблюдал за разговором и, видимо, решил вмешаться.
— Лариса Богдановна отдала вам несколько лет своего труда, — продолжил он. — Учила, направляла, воспитывала. А теперь вместо благодарности вы обвиняете её в собственных обидах. Если уж искать виноватых, начните с семьи. Ваша мать не смогла дать вам нужный уровень жизни. Не смогла обеспечить вас так, чтобы вы не отличались от остальных. Вот откуда все ваши трудности, а не от школы.
Соломия медленно повернулась к нему. В зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то осторожно поставил стакан на стол.
— Не смейте говорить о моей матери, — произнесла она ровно. — Она сделала для меня больше, чем вы способны понять. Работала на износ, отказывала себе во всём, держала меня на ногах, когда взрослые в этой школе предпочитали закрывать глаза.
Мирон Степанович хотел ответить, но Соломия продолжила:
— Вы не просто не заслуживаете моего прощения. Вы должны были отвечать за то, как относились к детям. Я помню первый учебный день, когда потеряла сознание на жаре и меня оставили в кабинете почти без помощи. Помню, как моей матери вместо объяснений угрожали социальными службами. Помню каждое ваше слово. И если сейчас поднять старые истории, поговорить с родителями и бывшими учениками, думаю, выяснится много интересного.
Лицо директора изменилось. Самоуверенность исчезла не сразу, но заметно дрогнула. Он понял, что перед ним уже не ребёнок, которого можно запугать должностью и холодным голосом. Перед ним стояла юристка, прекрасно знающая, где заканчиваются грубые слова и начинаются последствия.
— Я не собираюсь устраивать разбирательства сегодня, — добавила Соломия. — Но советую вам больше не вмешиваться в мои разговоры и тем более не произносить ни одного обвинения в адрес моей матери.
Мирон Степанович ничего не ответил. Он отвёл взгляд, резко повернулся и вышел из зала. Возможно, его впервые коснулось чувство вины. А возможно, он просто понял, что старые привычки могут обойтись слишком дорого, если столкнуться не с испуганной школьницей, а с человеком, который умеет защищаться и знает, какие слова могут стать началом серьёзных последствий…
