Потом заглянула в шкатулку снова. Под украшениями лежал конверт. Белый, запечатанный. На нем знакомый почерк матери: «Ане. Прочитать, когда будешь готова».
Аня вытащила конверт. Взвесила в руке. Внутри было что-то. Несколько листов, судя по толщине. Но открывать не стала. Не сейчас. Что-то подсказывало: это письмо изменит все. И ей нужно время. Нужно подготовиться. Она положила конверт обратно в шкатулку. Закрыла крышку. Поднялась с пола, отряхнула колени.
— Пойдем, Умка, — сказала она собаке. — Покажешь, где ты тут живешь.
Лайка вскочила, побежала к двери. Вывела Аню на улицу. Обежала дом, остановилась у старого сарая. Там была будка, сбитая из досок. Внутри — старое одеяло, миска для воды.
— Здесь твой дом? — спросила Аня. Умка вильнула хвостом. — Теперь это наш дом, — тихо сказала Аня. — Твой и мой. Договорились?
Умка гавкнула. Радостно, звонко. И Аня впервые за три дня после смерти матери улыбнулась по-настоящему. Потому что поняла: она не одна. Мама позаботилась о ней даже после смерти. Оставила не просто дом и золото. Оставила друга. Защитника. Ту, кто будет рядом в самые темные дни.
Аня не открывала письмо три дня. Шкатулка стояла на столе в единственной комнате хибары. Аня ходила мимо, бросала на нее взгляды, но руку не протягивала. Боялась. Не самого письма — того, что оно может изменить. Потому что материнские слова всегда меняли что-то внутри. Навсегда.
Эти три дня она приводила дом в порядок. Оторвала доски с окон, свет ворвался внутрь, и хибара сразу ожила. Вымыла полы, протерла пыль. Затопила печку, старую, чугунную, с медвежонком на дверце. Печка затрещала, запахло дымом и детством. Умка не отходила от Ани ни на шаг. Спала на пороге, когда Аня работала в доме. Бегала следом, когда та выходила во двор. Приносила палки, тыкалась носом в ладонь. Будто знала: хозяйке тяжело. Нужна поддержка.
На четвертый день пошел дождь. Холодный, осенний. Аня сидела у печки, пила чай из старой алюминиевой кружки. Смотрела в окно, как капли стекают по стеклу. Умка лежала рядом, положив голову на лапы. И Аня поняла: пора.
Встала, подошла к столу. Взяла шкатулку, вернулась к печке. Села на пол, прислонилась спиной к теплым кирпичам. Открыла крышку. Достала конверт. Руки дрожали. Распечатала. Внутри три листа, исписанные знакомым почерком. Мелким, аккуратным. Буква к букве, строчка к строчке. Аня развернула первый лист, поднесла к свету.
«Моя дорогая Анечка, — начиналось письмо. Аня сглотнула. Читала дальше. — Если ты читаешь это, значит, меня больше нет. Прости, что не сказала при жизни. Боялась. Не знала, как ты воспримешь. Но ты должна знать правду. Ты имеешь право. Аня, ты не моя родная дочь. Мы с папой взяли тебя из роддома, когда тебе было всего три дня. Твоя мать, совсем молодая девушка, ей было восемнадцать, умерла при родах. Осложнения, врачи не успели. Отца у тебя не было, она родила одна. Родственников никого не нашли. Ты осталась никому не нужна. Брошенная. Одинокая. А я в это время лежала в больнице. После выкидыша. Третьего по счету. Врачи сказали — больше не смогу. Не выношу. Зина была единственной, кто у нас получился. Я хотела еще детей так сильно, что сходила с ума от этого желания. Лежала в палате и плакала, зная, что больше никогда не стану матерью. И тут принесли тебя. Сказали: лежишь в соседней палате, совсем одна. Спросили, не возьму ли я тебя на руки. Хоть на минуту. Чтобы ты не чувствовала себя одинокой. Я взяла. Посмотрела на тебя. И все, пропала. Ты была такая маленькая, такая беззащитная. Большие карие глаза смотрели на меня, и я видела в них… Не знаю. Доверие. Надежду. Будто ты знала, что я твоя».
Аня остановилась. Вытерла слезы тыльной стороной ладони. Умка подняла голову, тихо заскулила. Аня погладила ее, продолжила читать.
«Я не отдала тебя. Сказала мужу: это наша дочь. Он сопротивлялся сначала, боялся ответственности. Но когда увидел тебя, согласился. Мы оформили удочерение. Через два месяца ты стала официально нашей. Анной Сергеевной Романовой. Зине тогда было два года. Она не понимала, что происходит. Думала, что ты просто младшая сестренка. Родная. Я никогда ей не говорила правду. Не видела смысла. Ты была нашей дочерью. Точка. Но я всегда чувствовала разницу. Не в любви, ни в коем случае. Я любила вас обеих одинаково сильно. Но Зина была похожа на меня, внешне, характером. А ты — другая. Тихая, мягкая, добрая до невозможности. Я смотрела на тебя и думала: какой должна была быть твоя мать, если ты такая. Я была счастлива каждый день, что ты — моя дочь. Настоящая кровь — это не та, что в жилах. А та, что в сердце. И мое сердце билось для вас обеих. Для Зины, потому что я ее родила. Для тебя, потому что ты выбрала меня своей мамой в тот самый первый день, когда я взяла тебя на руки».
Аня не могла остановить слезы. Они текли сами: горячие, соленые. Но это не были слезы боли. Это была благодарность. Огромная, всепоглощающая.
— Спасибо, мама, — прошептала она сквозь рыдания. — Спасибо, что выбрала меня.
Умка встала, подошла ближе. Положила морду на колени Ани. Та обняла собаку, гладила мягкую шерсть, пока не успокоилась. Потом подняла письмо снова. Читала дальше.
«Я оставила тебе эту хижину не случайно. Здесь, в лесу, я была счастлива. Здесь нашла покой в трудные времена. Хочу, чтобы ты тоже нашла его. Драгоценности в шкатулке — от моей бабушки. Она завещала их мне, я завещаю тебе. Продашь, хватит на ремонт дома и на жизнь на несколько лет. Это мой последний подарок. Прости, что не сказала при жизни. Боялась, что ты почувствуешь себя чужой. Но ты никогда не была чужой. Ты была моим счастьем. Моей радостью. Моей Анечкой. Люблю тебя. Всегда любила. Твоя мама».
Дальше была часть, которая была предназначена не Анне. Аня сложила письмо. Прижала к груди. Сидела так долго, слушая, как трещит огонь в печке, как барабанит дождь по крыше. Умка дремала рядом, теплая и надежная.
Но теперь она знала правду. Она не была нежеланной. Не была брошенной. Ее выбрали. Полюбили. Сделали своей.
— Я твоя дочь, мама, — прошептала Аня в пустоту. — И всегда буду.
Умка тихо гавкнула: согласна.
Аня посмотрела в окно. Дождь кончился. Между туч пробилось солнце, осветило лес. Деревья стояли мокрые, блестящие. Красивые. Впереди была новая жизнь. С новым знанием. С новым пониманием себя. Аня не знала, что делать дальше. Говорить ли Зине правду? Или молчать? Но это решение подождет. Сейчас ей просто хотелось посидеть у печки. С письмом матери в руках. С Умкой рядом. И впитать это чувство: быть любимой. Всегда. Несмотря ни на что.
Через неделю после того, как Аня прочитала письмо, она поехала в город. Взяла с собой половину драгоценностей из шкатулки: три золотые цепочки, браслет, серьги с изумрудами и старинные монеты. Остальное оставила на дне шкатулки, спрятала под половицей в подвале.
Ювелирный магазин находился на центральной улице. Хозяин, мужчина лет шестидесяти в очках, долго рассматривал украшения через лупу. Качал головой, цокал языком.
— Антиквариат, — пробормотал он наконец. — Где взяли?
— Наследство, — коротко ответила Аня.
Он взвесил украшения, проверил пробы, записал что-то в блокнот.
— Могу дать шесть миллионов.
— Наличными?
— Сегодня, — сказал он, снимая очки.
Аня кивнула. Она не умела торговаться. Да и не хотела. Деньги нужны были на ремонт, не на роскошь. Вышла из магазина с толстым конвертом в сумке. Села в машину, завела двигатель. По дороге назад остановилась в строительном магазине. Купила доски, гвозди, шифер для крыши, краску, кисти. Грузчики помогли затолкать все в машину и на крышу. Аня поехала обратно в Кедровый.
Умка встретила ее радостным лаем, крутилась вокруг, пока Аня разгружала материалы.
— Будем строить, — сказала Аня собаке, почесав ее за ухом. — Превратим развалюху в дом. Справимся?
Умка гавкнула. Коротко, уверенно. Будто сказала: справимся.
Работа началась на следующее утро. Первым делом Аня взялась за крышу. Поднялась по старой лестнице наверх, сняла прогнивший шифер. Под ним обнаружились прогнившие балки, их тоже пришлось менять. Работала с утра до вечера, пока руки не начинали дрожать от усталости. Умка лежала во дворе, следила за хозяйкой…
Обсуждение закрыто.