Он обещал быть рядом, обещал, что его лицо станет первым, что она увидит. Он обещал.
Дверь открылась на четвертый день после операции. Арина все еще лежала под капельницей, каждое слово давалось ей с трудом, и она уже начала думать, что произошла какая-то чудовищная путаница, что ее вот-вот найдут, заберут отсюда, вернут туда, где она должна быть.
Арсений вошел первым: в дорогом костюме с иголочки, начисто выбритый, собранный и спокойный, без тени волнения на лице. За ним санитар катил инвалидное кресло с Аллой Михайловной, укутанной в кашемировый плед. А следом шла женщина, которую Арина никогда раньше не видела: высокая, черноволосая, с фигурой модели и в платье цвета свежей крови, обтягивающем каждый изгиб тела. Она держала Арсения под руку с той непринужденностью, с какой держат свое, законное, принадлежащее по праву.
Арсений подошел к кровати и бросил ей на грудь коричневый конверт, не говоря ни слова, не спрашивая, как она себя чувствует. Плотная бумага была холодной даже сквозь тонкую ткань больничной рубашки.
— Это тебе.
Никаких «солнышко», «родная», «как ты себя чувствуешь», «я так волновался». Голос звучал так, будто он разговаривал с официанткой, принесшей ему неправильный заказ: вежливо и бесконечно равнодушно. Арина непослушными пальцами вскрыла конверт и вытащила документы: заявление о расторжении брака, поданное в мировой суд три дня назад. В тот самый день, когда она лежала на операционном столе.
— Я не понимаю, — прошептала она с трудом, и собственный голос показался ей чужим, тонким, детским. — Почему? Я же… я сделала все, что ты просил. Все.
Алла Михайловна жестом остановила санитара и развернула кресло, чтобы видеть лицо невестки целиком, не упустить ни одной эмоции.
— Сделала. Хотя бы на это ты сгодилась. — Бледное, осунувшееся после процедур лицо свекрови исказилось гримасой брезгливого торжества, которую она больше не считала нужным скрывать. Она смотрела на Арину так, как смотрят на использованную салфетку перед тем, как скомкать и выбросить в мусорное ведро. — Ты ведь не думала всерьез, что мой сын женился на тебе по любви? На детдомовской нищенке без гроша за душой, без образования, без денег, без единого родственника, который бы за тебя вступился, спросил, куда ты пропала?
Монитор у кровати зачастил тревожным писком. Цифры на экране запрыгали, но Арина не слышала. В ушах нарастал гул, заглушающий всё остальное, весь мир.
— Ты была нужна потому, что у тебя подходящая группа крови и никого, кто стал бы задавать вопросы. Только поэтому. А использованный товар в приличном доме не держат.
Женщина в красном выступила вперед, и на её безымянном пальце сверкнуло кольцо с камнем размером с ноготь мизинца — такое огромное, что казалось бутафорским, ненастоящим.
— Меня зовут Яна, — сказала она с улыбкой, от которой хотелось зажмуриться, спрятаться, исчезнуть. — Яна Труникова. Мы с Арсением вместе со времен университета, с первого курса. Пока я строила карьеру в Милане, он нашел временную замену. С нужными параметрами.
Она положила руку на живот — жест такой простой и такой чудовищный одновременно, жест, который Арина столько раз представляла себе, мечтая о собственном ребенке.
— Здесь будущий наследник семьи Россинских. Законный наследник, которого все так ждали. Весь этот фарс с женитьбой мы спланировали больше года назад, как только маме поставили диагноз и стало ясно, что нужен донор.
Арсений кивнул, коротко, деловито, подтверждая каждое слово бывшей и будущей невесты. Маска окончательно сползла с его лица, обнажив то, что пряталось под ней все два года: холодный расчет человека, привыкшего получать желаемое любой ценой, не считаясь с чужими чувствами, чужой болью, чужой жизнью.
Яна смотрела на Арину, на её бледное, заострившееся от боли лицо, на дренажные трубки, торчащие из-под одеяла, на руки, всё ещё сжимающие конверт с документами о разводе. И в этом взгляде не было ни капли жалости, ни тени сочувствия. Только снисходительное презрение к наивной дурочке из детдома, которую оказалось так легко обвести вокруг пальца, и густое, тягучее удовольствие от чужого унижения, от своей полной и окончательной победы.
Арина лежала неподвижно, глядя в серый потолок, и обломки её мира медленно, мучительно медленно складывались в новую, страшную картину. Два года любви, которой никогда не существовало. Брак, который был ловушкой с первого дня, с первой встречи в бутике. Жертва, которая ничего не значила для них, только облегчила задачу, избавила от необходимости искать другого донора. Всё было спланировано задолго до того, как она подписала первую бумагу. Её нашли по анализам, её приручили красивыми словами и обещаниями, её использовали до последней капли. А теперь выбрасывали как расходный материал, выполнивший свое единственное назначение и больше ни на что не годный.
Арсений первым нарушил молчание, повисшее в палате после слов своей невесты. Он полез во внутренний карман пиджака и достал оттуда тонкую пачку купюр, перетянутую банковской лентой, которую положил на тумбочку рядом с графином воды.
— Сто пятьдесят тысяч, — произнес он тоном человека, закрывающего досадную формальность. — Хватит на комнату в коммуналке, пока будешь восстанавливаться. Подпиши согласие на развод без претензий, и разойдемся по-хорошему.
Арина смотрела на деньги, на эту жалкую стопку бумажек, которую ей швырнули как подачку, и что-то внутри неё сдвинулось, треснуло, начало ломаться. Она попыталась приподняться на локте, и боль в боку полоснула так, что перехватило дыхание. Но она всё равно заговорила — хрипло, сквозь слезы, которые уже не могла сдерживать.
— Сто пятьдесят тысяч за мою почку? За два года жизни с вами? Я пойду в полицию, я расскажу всё!
— Расскажешь что?
Обсуждение закрыто.