— быть рядом и в радости, и в беде. И сдержал его до конца.
Она ушла тихим утром, за несколько дней до нашей годовщины. Просто выдохнула у меня на руках и больше не открыла глаз. В тот миг мне показалось, что вместе с ней из меня вынули половину души.
Похороны прошли под мелким холодным дождём. Люди говорили слова сочувствия, обнимали, крестили руки на груди, но я почти ничего не слышал. Артём стоял рядом в тёмном костюме и изображал скорбь так старательно, что со стороны мог показаться убитым горем сыном.
Но я видел его глаза. Там уже шёл счёт. Там уже что-то решалось.
После похорон он подошёл ко мне, крепко обнял, даже всхлипнул для вида и тихо сказал:
— Отец, теперь ни о чём не думай. Я всё возьму на себя.
Я подумал, что он говорит о поддержке. Что после смерти матери в нём проснулась сыновняя совесть. Как же я хотел в это поверить.
В тот же вечер он отвёз меня к себе в город. Посадил в гостиной, поставил передо мной чашку чая, к которой я так и не притронулся, и заговорил ровным, холодным голосом:
— Тебе нельзя одному оставаться в доме. Возраст уже не тот. Переедешь ко мне. Так будет безопаснее.
Я был раздавлен утратой и не стал спорить. Возможно, где-то в глубине души мне хотелось, чтобы сын всё-таки оказался сыном. Чтобы в последние годы жизни я не остался один.
Я оставил дом, хозяйство, вещи Валентины, каждый угол, где ещё жило её дыхание, и переехал к Артёму.
С этого начался самый тяжёлый период моей жизни.
Первые дни казались терпимыми. Внуки бросились ко мне с объятиями. Кирилл просил научить его сажать фасоль в маленькие горшочки, Соня хотела, чтобы я пел ей бабушкины песни. С ними мне становилось легче. Рядом с детьми боль не исчезала, но хотя бы переставала душить.
Артёму и его жене Марине это не нравилось. Я замечал их переглядывания, раздражённые вздохи, когда дети бежали ко мне вместо своих гаджетов и занятий.
Однажды я случайно услышал разговор на кухне.
— Артём, твой отец мешает, — сказала Марина. — Места и так мало. Дети из-за него отвлекаются.
— Потерпи, — ответил мой сын. — Это ненадолго. Я всё решу.
Я стоял в коридоре и чувствовал, как эти слова застревают внутри, будто заноза. Тогда я ещё не понимал, что именно он собирается решить.
Через несколько недель Артём начал просить мои документы. Говорил, что надо привести в порядок счета, оформить какие-то бумаги, чтобы я ни о чём не беспокоился.
После смерти Валентины голова у меня была мутная. Я плохо спал, плохо ел, часто ловил себя на том, что смотрю в одну точку. И я отдал ему всё: документы, бумаги на дом, сведения о выплатах, банковские данные.
Он улыбнулся.
— Не переживай, отец. Я всё делаю для твоего же блага.
Мне хотелось верить. Всё-таки это мой сын. Я вспоминал, как работал ради него, как отправлял деньги на учёбу, как радовался каждому его успеху. Думал: не может быть, чтобы в нём совсем не осталось благодарности.
Но вскоре иллюзии начали рассыпаться…
