Сердце сжалось — больно, остро. Он ни в чем не виноват. Но я знала: если я уступлю сейчас, я не спасу его. Я лишь продлю агонию и позволю ему расти в этой лжи, впитывая яд Лукерьи и слабость Трофима. Хирургия бывает кровавой, но она спасает жизнь.
Я медленно расстегнула верхнюю пуговицу пальто и достала из внутреннего кармана еще один документ. Тонкую белую папку. — Прекрати истерику, Анфиса, — сказала я тихо, но так, что она замолчала. — Я не выкидываю внука на улицу. Я выкидываю паразитов. А о внуке я позаботилась.
Я просунула папку сквозь прутья решетки. Анфиса, все еще прижимая к себе ребенка одной рукой, схватила ее другой. — Что это? — Это договор траста, — пояснила я, глядя ей прямо в глаза. — Образовательный и жилищный фонд имени Ивана Трофимовича.
Трофим поднял голову. Надежда мелькнула в его потухшем взгляде. — Там оплачено всё, — продолжила я, чеканя слова. — Частная школа для Вани на десять лет вперед. Медицинская страховка. И аренда трехкомнатной квартиры в спальном районе.
Не хоромы, не умный дом на скале, но теплая, чистая квартира с ремонтом. Мебель есть. Заезжать можно хоть сегодня ночью. Ключи у нотариуса, он ждет вашего звонка. Анфиса судорожно листала страницы. Ее лицо менялось. Она видела цифры. Она видела спасение.
Она видела, что я не оставила их умирать под забором. — Но есть одно условие, — добавила я, повысив голос, чтобы слышала та, что всё еще стояла на коленях в центре двора. — Пункт 7. Я называю его «паразитарной оговоркой». Анфиса замерла, вглядываясь в текст.
— Что за условие? — хрипло спросил Трофим. — Финансирование прекращается немедленно и безвозвратно, — отчеканила я, — если гражданка Воронова, Лукерья Степановна, проведет в этой квартире хотя бы одну ночь. Или если она будет проживать с вами под одной крышей по любому другому адресу, который оплачивается из средств фонда.
Повисла тишина. Более страшная, чем крики до этого. Это был выбор. Жестокий, прагматичный выбор. Крыша над головой, образование для сына и спокойная жизнь — или верность проигравшейся в пух и прах матери, которая лгала им полгода и привела их к краю пропасти.
Лукерья медленно поднялась с колен. Ее вишневое платье было безнадежно испорчено грязью. Она посмотрела на дочь. В ее взгляде была уверенность. Она вырастила Анфису по своему образу и подобию. Они были командой.
— Анфиса… — просипела Лукерья, протягивая руку. — Доченька… Не слушай ее. Мы что-нибудь придумаем. Мы семья. Пойдем отсюда. Плюнь ей в лицо. Анфиса подняла глаза от документа. Она посмотрела на мать — грязную, жалкую, разоренную. Потом посмотрела на стеклянный куб, который уже заполняли суровые мужчины, выносящие ее вещи. Потом на плачущего Ваню.
И, наконец, на меня. В ее глазах я увидела работу калькулятора. Анфиса любила комфорт. Анфиса любила стабильность. А Лукерья только что призналась, что у нее ничего нет, кроме долгов. Анфиса медленно закрыла папку и прижала ее к груди, как самое дорогое сокровище.
— Анфиса? — Голос Лукерьи дрогнул. — Ты врала нам, мама, — сказала Анфиса. Голос ее был ледяным. — Ты сказала, что у тебя есть деньги. Ты сказала, что продала квартиру, чтобы купить дом в Испании. А ты… ты всё проиграла.
— Я хотела как лучше! Я хотела отыграться ради вас! — взвыла Лукерья. — Ты чуть не лишила Ванечку всего. — Анфиса сделала шаг назад, отступая от матери. Она повернулась к Трофиму. — Трофим, звони нотариусу. Забираем ключи…
