Ее глаза бегали, ища спасения. — Вы не понимаете… — прохрипела она, и голос ее сорвался. — Вы не можете меня выгнать. Не сейчас. Не зимой. — Она схватила Трофима за рукав рубашки, дергая его, как куклу. — Скажи им! Скажи им, что я остаюсь! Пусть убираются!
— Мама… Лукерья… — Трофим попытался отцепить ее пальцы. — Мы снимем отель. На пару дней, пока не разберемся. — Какой к черту отель?! — взвизгнула она. И этот крик эхом разнесся по всему поселку. — На какие деньги? У меня нет денег на отель! У меня вообще ничего нет!
Она осеклась, но было уже поздно. Слова вылетели. Тишина стала абсолютной. Даже рабочие перестали греметь мебелью. Анфиса, стоявшая на крыльце, медленно спустилась на одну ступеньку.
— Мама? — тихо спросила она. — О чем ты говоришь? У тебя же квартира в Липках. Ремонт. Ты же продала дачу, чтобы вложиться в бизнес. Лукерья затряслась. Она поняла, что только что совершила самоубийство. Публичное социальное самоубийство.
— Нет никакой квартиры! — заорала она в лицо дочери, рыдая. — Нет никакой квартиры. Я продала ее полгода назад. Я всё продала! Всё! Долги, коллекторы, эти проклятые карты… Я пуста! У меня нет ни копейки!
Она рухнула на колени прямо в грязь, смешанную со снегом, пачкая свое бархатное платье. Она подняла руки к небу, а потом указала дрожащим пальцем на дом. — Мне некуда идти! — провыла она. — Вы слышите? Мне некуда идти! Этот дом был моим последним шансом.
Я жить здесь собиралась, дураки вы набитые! Я жить здесь хотела, пока не сдохну! Ее крик висел над лужайкой, жалкий и страшный. Маска богатой тещи валялась в грязи рядом с ней. Гости, ее элитные друзья, начали пятиться к воротам, отводя глаза. Никто не хочет смотреть на чужой крах.
Никто не хочет пачкаться о чужую нищету, которая еще минуту назад рядилась в золото. Я стояла у почтового ящика и смотрела на женщину, которая хотела уничтожить меня. Теперь она валялась у ног моего сына, и правда, которую я раскопала утром, стала достоянием всех.
Трофим стоял, глядя на тещу сверху вниз. Его рот приоткрылся. Он переваривал информацию. Квартиры нет. Денег нет. Она жила здесь не потому, что помогала, а потому, что ей негде было спать. Он посмотрел на меня. В его глазах читался вопрос: «Ты знала?»
Я лишь едва заметно кивнула. — Да, сын. Я знала. И теперь знаешь ты. Добро пожаловать в реальность. Анфиса не бросилась утешать мать. Она перешагнула через грязь, в которой на коленях стояла Лукерья, и, подхватив на руки плачущего Ванечку, кинулась к решетке забора, где стояла я.
В ее глазах не было мольбы, только отчаяние хищника, у которого отбирают добычу. Она выставила ребенка перед собой, как живой щит. Ванечка, напуганный криками, холодом и странными дядями в комбинезонах, рыдал, размазывая слезы по пухлым щекам.
— Ты довольна? — закричала Анфиса, и ее голос, обычно елейный, сейчас резал слух, как скрежет металла по стеклу. — Посмотри на него! Это твой внук! Ты выкидываешь его на мороз! Ты делаешь его бомжом из-за своих амбиций! Какая бабушка так поступит?
Ты чудовище, Пелагея! Ты просто старое, бессердечное чудовище! Трофим стоял рядом, опустив голову. Он не мешал жене. Он ждал, что этот последний аргумент — слеза ребенка — пробьет мою броню. Они привыкли, что Ванечка — это козырной туз, который бьет любую карту.
Гости, которые уже начали пятиться к машинам, замерли. Драма получила новый виток. Все ждали моей реакции. Ждали, что бабушка сломается, заплачет, откроет ворота и скажет: «Ну ладно, живите, только не плачьте». Я смотрела на внука…
