Основанием для этого как раз и служило посягательство на здоровье или саму жизнь пожилой женщины со стороны одаряемого. Гематомы на руках Тамары Игоревны стали тем самым юридическим фактом, который запускал механизм отмены дарственной. Надя сама дала бабушке в руки оружие, которым та могла вернуть себе дом.
Вернувшись домой, Люба воодушевленно поделилась этими радостными новостями со своей убитой горем квартиранткой. Она буквально светилась от счастья, уверенная, что теперь-то справедливость восторжествует и все вернется на круги своя. Ей казалось, что Тамара Игоревна немедленно согласится на борьбу за свои законные права.
Однако реакция пенсионерки оказалась совершенно неожиданной и даже шокирующей для ее преданной спасительницы. Старушка выслушала рассказ молча, и на ее лице не отразилось ни радости, ни тени торжества над обидчицей. Она лишь еще сильнее сжалась, словно пытаясь стать совсем незаметной в этом огромном мире.
Тамара Игоревна наотрез отказалась судиться с кровной родственницей, несмотря на все перенесенные унижения и побои. Она не могла представить себя в зале суда, выступающей против собственной внучки, которую качала на руках. Для нее семейные узы, даже такие истерзанные, оставались святыми и неприкосновенными.
Она предпочла добровольно отправиться в казенное учреждение, лишь бы не вступать в открытый конфликт с Надей. Женщина считала, что месть и суды только очернят ее душу и не принесут ожидаемого душевного покоя. Ее решение было продиктовано высшей формой прощения, которую Люба никак не могла принять.
Соседка приложила максимум усилий, пытаясь уговорить старушку проучить зарвавшуюся и наглую девицу хотя бы из принципа. Она приводила логичные аргументы, говорила о праве на достойную старость и о необходимости наказания за зло. Но все ее слова разбивались о глухую стену жертвенности и странного смирения.
Все логичные аргументы разбивались о слепую материнскую любовь, которая не знала границ и не искала своей выгоды. Тамара Игоревна видела в Наде не монстра, а заблудшего ребенка, за которого она продолжала чувствовать ответственность. Это была та самая любовь, которая долготерпит и все прощает, даже если ее топчут.
Пенсионерка осталась непреклонна в своем жертвенном решении, категорически запретив Любе давать этому делу ход. Она попросила больше не упоминать об адвокате и о возможности вернуть квартиру через судебные разбирательства. Женщина хотела лишь тишины и возможности дожить свои дни, никого не обвиняя и не проклиная…
