— Миша вышел из своей комнаты, привлечённый незнакомыми голосами, и замер на пороге гостиной.
В комнате повисла оглушительная тишина. Три человека, три главных действующих лица этой драмы, застыли, как фигуры на картине.
Миша смотрел на Дениса, и на его лице отражалось абсолютное детское изумление, смешанное с испугом. Он смотрел на своё отражение, на живого двойника, и не мог понять, сон это или явь. Денис смотрел на Мишу, и его первоначальная враждебность сменилась такой же растерянностью. Он был готов увидеть кого угодно — запуганного больного затворника, но не этого юношу, так мучительно похожего на него самого.
А Пётр Андреевич смотрел на них обоих, на двух братьев, разделённых восемнадцатью годами, и чувствовал, как его сердце разрывается на части от боли и нежности. Этот момент, которого он боялся больше всего на свете, наступил.
Тишина в гостиной была такой плотной, что, казалось, её можно было потрогать. Она давила на барабанные перепонки, делая тиканье старых часов оглушительно громким. Миша и Денис продолжали стоять друг напротив друга — два отражения, разделённые пространством комнаты, но связанные невидимой нитью крови. На их лицах была написана целая гамма чувств: шок, недоверие, страх и зарождающееся неосознанное любопытство.
Первым оцепенение нарушил Григорий Иванович. Он тяжело опустился в старое вольтеровское кресло, которое скрипнуло под его весом, и вперил свой тяжёлый взгляд в Петра Андреевича.
— Итак, доктор? — Его голос был холоден и резок, как осколок льда. — Думаю, пришло время для объяснений.
Пётр Андреевич сглотнул вставший в горле ком. Он посмотрел на Мишу, который всё ещё не мог отвести глаз от своего двойника, и понял, что больше не может лгать. Не перед ним.
— Миша, сынок! — сказал он, и голос его дрогнул. — Пожалуйста, иди к себе в комнату. Нам нужно поговорить.
— Но, пап, кто это? — прошептал Миша, не оборачиваясь. — Почему он так похож на меня?
— Я всё тебе объясню. Позже. Обещаю.
Пётр Андреевич подошёл к сыну и мягко развернул его в сторону коридора.
— Просто дай нам немного времени.
Миша бросил последний растерянный взгляд на незнакомцев и, подчиняясь воле отца, медленно вышел из комнаты. Но Пётр Андреевич знал: он не уйдёт далеко. Он будет стоять за дверью, слушать, пытаться понять. И эта мысль делала предстоящий разговор ещё более невыносимым.
Когда дверь за Мишей закрылась, Пётр Андреевич обернулся к своим гостям. Он чувствовал себя подсудимым на страшном суде, где приговор уже вынесен.
— Как… как вы меня нашли? — спросил он, просто чтобы нарушить гнетущую тишину.
Григорий Иванович достал из внутреннего кармана пиджака потёртый кожаный бумажник, а из него — маленькую, пожелтевшую от времени фотографию.
— Моя жена Елизавета умерла полгода назад, — начал он глухим бесцветным голосом. — Перед смертью она позвала меня и призналась в том, что мучило её все восемнадцать лет. В ту ночь в больнице, когда вы вынесли нам Дениса, она на мгновение пришла в себя от успокоительного и увидела, как медсестра несёт по коридору второго младенца. Она была уверена, что это наш. Но вы сказали, что он умер, и она…
Она подумала, что ей померещилось от горя. Она боялась сказать мне, боялась бередить рану. Все эти годы она жила с этой мыслью, не зная, было ли это правдой или игрой её воспалённого воображения.
Он сделал паузу, тяжело вздохнув.
— Умирая, она попросила меня найти правду. Она дала мне вот это.
Он протянул Петру Андреевичу фотографию. На снимке была изображена молоденькая медсестра, держащая на руках крошечного младенца, завёрнутого в казённое одеяльце.
— Лидочка, медсестра из вашей смены, — пояснил Григорий Иванович. — Елизавета знала её, они из одного посёлка. После того разговора Лида уволилась и уехала. Мы искали её полгода. Нашли в маленьком городке. Сначала она всё отрицала, боялась. Но когда я показал ей фотографию Дениса и сказал, что мы ищем не виновных, а семью, она рассказала всё. Рассказала, как вы забрали второго мальчика, как оформили документы о его смерти, как потом навещали её и просили молчать, давали деньги на лечение её больной матери.
Пётр Андреевич слушал этот рассказ, и перед его глазами проплывали картины прошлого. Вот он, молодой, сорокасемилетний, стоит перед этой самой Лидочкой, испуганной девчонкой, и умоляет её молчать. Вот он отдаёт ей все свои сбережения, чтобы она могла спасти свою мать. Он делал это не из подлости, не для того, чтобы купить её молчание, а из сочувствия. Он спас её мать, как спасал своего приёмного сына.
— Она дала нам ваше имя и адрес, — закончил Григорий Иванович. — И вот мы здесь.
Он замолчал, и в наступившей тишине Пётр Андреевич чувствовал на себе два взгляда. Один — тяжёлый, осуждающий, принадлежащий старику. Другой — полный юношеской, непримиримой ненависти, принадлежащий Денису.
— Так это правда? — спросил Денис, и его голос сорвался. — Вы украли его. Вы украли моего брата и врали нам всем восемнадцать лет?
Пётр Андреевич поднял на него глаза. Он мог бы оправдываться, рассказывать о состоянии младенца, о своём отчаянии. Но он видел перед собой только боль этого парня, который только что узнал, что у него есть брат и что этого брата у него отняли.
— Да, — тихо сказал он, — это правда.
Денис вскочил с дивана. Его кулаки сжались.
— Я… я вас убью, — прошептал он, делая шаг к Петру Андреевичу.
— Денис, сядь! — властно остановил его Григорий Иванович. — Не сейчас. Сначала мы выслушаем его. — Он снова повернулся к Петру. — Я хочу услышать всё, доктор, с самого начала, без утайки. Почему вы это сделали?
Пётр Андреевич глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Он понимал, что этот разговор — самый важный в его жизни. От его слов, от его искренности зависело всё. Его будущее, будущее Миши и то, смогут ли эти два мальчика, разделённые им, когда-нибудь стать настоящими братьями. Он должен был рассказать им правду, какой бы уродливой и болезненной она ни была. Это был его долг перед ними, перед умершей Анной и перед самим собой.
Пётр Андреевич поднялся из кресла и подошёл к окну. За стеклом мартовское небо было высоким и пронзительно голубым. Весна вступала в свои права, и природа готовилась к пробуждению, не ведая о тех драмах, что разыгрывались в человеческих душах. Он смотрел на голые ветви старого клёна во дворе и пытался найти правильные слова, чтобы объяснить то, что казалось необъяснимым.
Как рассказать этим людям, чью жизнь он так грубо и необратимо изменил, о мотивах своего поступка? Любые слова казались фальшивыми, любые оправдания — жалкими. Он чувствовал за спиной напряжённые взгляды Григория Ивановича и Дениса. Они ждали, судили. Он, Пётр Андреевич Волков, всю жизнь спасавший жизни, выносивший вердикты о здоровье и болезни, теперь сам оказался на скамье подсудимых. И судьями были те, перед кем его вина была самой тяжкой.
А за дверью, он это знал, стоял ещё один, самый главный его судья — его сын. Он вспомнил лицо Миши, когда тот увидел Дениса. Изумление, страх, растерянность. В его чистом, защищённом мире, где отец был единственным и непогрешимым авторитетом, вдруг появилась трещина. И Пётр Андреевич понимал, что эта трещина может превратиться в пропасть, которая разделит их навсегда. Он не мог этого допустить. Он должен был попытаться, хотя бы попытаться, построить мост через эту пропасть. Мост из правды.
— Я понимаю ваш гнев, — начал он, не оборачиваясь. Его голос звучал глухо, как будто он говорил из глубокого колодца. — И я не прошу прощения, потому что знаю, что моему поступку нет прощения. Я могу только рассказать, как всё было и почему.
Он медленно повернулся и встретился взглядом сначала с Григорием Ивановичем, потом с Денисом.
— В ту ночь, когда умерла ваша дочь, ваша мама… — он посмотрел на Дениса. — Я сделал всё, что мог. Мы все сделали всё, что могли. Но мы проиграли. Когда я вышел к вам в коридор, я видел ваше горе. И я не смог. Не смог сказать вам, что один из ваших внуков, один из сыновей Анны, тоже умирает.
Он сделал паузу, давая им осознать сказанное.
— У второго мальчика… — он не мог заставить себя произнести имя Михаил, оно казалось слишком интимным, слишком своим, — …был тяжелейший врождённый порок сердца. Транспозиция магистральных сосудов. Без экстренной и очень сложной операции он был обречён. Шансы на выживание даже после операции были минимальны. Один к ста.
Денис слушал, и его лицо, до этого гневное и напряжённое, начало меняться. Ненависть уступала место растерянности. Он пытался представить себе эту картину: смерть матери и тут же новость о том, что один из её детей тоже при смерти.
— Я врач, — продолжал Пётр Андреевич. — Всю жизнь я боролся за человеческую жизнь. И я не мог просто стоять и смотреть, как угасает этот крошечный огонёк. Я не мог подписать ему смертный приговор, просто констатировав факт. И я не мог взвалить этот непосильный груз на вас. Вы только что потеряли дочь. Мысль о том, что вам придётся хоронить ещё и внука, была для меня невыносима.
Он подошёл к своему письменному столу и выдвинул нижний ящик. Достал оттуда толстую папку, перевязанную тесьмой.
— Это его история болезни. — Он положил папку на стол. — Все восемнадцать лет. Каждая консультация, каждый анализ, каждая операция. Их было три. Три сложнейших операции на открытом сердце.
Григорий Иванович взял папку. Его руки, привыкшие к чертежам и схемам, слегка дрожали. Он открыл её и начал перелистывать страницы, испещрённые медицинскими терминами, графиками, снимками.
— Я не оправдываю свой обман, — сказал Пётр Андреевич, глядя на старика. — Я совершил должностное преступление. Я подделал документы. Я лгал вам все эти годы. Но я делал это не из корысти. Я просто хотел дать ему шанс. Шанс выжить. Я думал, что если он умрёт, то пусть он умрёт на моих руках, и эта боль останется только моей. А если… если случится чудо, и он выживет, то я…
Обсуждение закрыто.