— Ре минор, — сказала Елена, и ее голос приобрел странную резонирующую силу. — Они знают партию?
Атмосфера в «Обсидиановом зале» изменилась. Неловкая тишина сменилась напряженным ожиданием. Юлиан моргнул. Он ожидал, что она будет умолять оставить ей работу или, возможно, заикаясь, извиняться. Он не ожидал, что она спросит о тональности.
— Это музыканты из Национальной филармонии, — медленно ответил Юлиан. Его любопытство разгорелось. Он жестом указал на квартет и пианиста в углу. — Они знают.
Елена кивнула. Она направилась к маленькой сцене. Ее дешевые черные туфли цокали по полу — одинокий звук в огромной комнате.
«Не делай этого, Елена! — кричал голос в ее голове. — Ты обещала, что никогда больше не будешь петь. Ты обещала, что покончила с той жизнью. Ты Елена Власова, официантка. Ты не она. Больше не она».
Но унижение жгло в груди. То, как Изабелла смотрела на нее — как на мусор, как на что-то, что нужно соскрести с подошвы. Это разбудило дракона, который спал три года. И Юлиан… Его шутка была жестокой. Но в его глазах был вызов, которому она не могла сопротивляться. Он думал, что она ничтожество.
Она подошла к роялю. Пианист, пожилой человек по имени Геннадий Петрович, который часто оставлял ей хорошие чаевые, посмотрел на нее с жалостью.
— Елена, дорогая, ты не должна этого делать. Просто иди на кухню.
— Ре минор, Геннадий Петрович, — сказала Елена. Ее рука легла на крышку роялю, и дрожь исчезла. — Темп быстрый. Не ждите меня, я подстроюсь.
Геннадий Петрович заколебался, посмотрел на Юлиана, который резко кивнул, а затем опустил пальцы на клавиши. Агрессивные, бурные вступительные аккорды покатились по залу. Изабелла скрестила руки, на ее лице застыла насмешливая улыбка в ожидании жалкого визга. Юлиан прислонился к колонне, ожидая окончания шутки, чтобы пойти домой.
Елена закрыла глаза. Она набрала воздух, а затем открыла рот. Первая нота не просто вышла — она взорвалась. Это было копье чистого кристаллического звука, пронзившее воздух с шокирующей силой.
«Der Hölle Rache kocht in meinem Herzen» («В груди моей пылает месть адская»).
Бокал Юлиана замер на полпути ко рту. Звук был мощным. Это был не тонкий голос любителя. Это был поставленный оперный голос: богатый, темный и пугающе точный. Немецкая дикция была безупречна, эмоции — сырая, нефильтрованная ярость, пропущенная через идеальную технику.
Елена больше не стояла как официантка. Ее осанка изменилась. Спина стала стальной. Руки были выразительными, рассекая воздух, когда она произносила яростный приказ Царицы ночи. Гости за ближайшими столами опустили вилки, открыв рты.
Затем наступила сложная часть, легендарные стаккато на фа третьей октавы. Это было кладбище для сопрано, место, где срывались даже профессионалы. Елена взяла первую высокую ноту с лазерной точностью. Это было идеально. Кристально чисто, звонко и легко.
Она взлетала по арпеджио, и голос ее танцевал с пугающей ловкостью. Она не просто попадала в ноты, она атаковала их. Она вкладывала три года мытья полов, три года изгнания, три года невидимости в мелодию, которая требовала господства.
По спине Юлиана Чернова пробежал холод. Волосы на руках встали дыбом. Он вырос в оперных ложах, его бабушка была меценаткой Национальной оперы. Он знал, как звучит величие. Это было не просто хорошо — это был мировой уровень, это было невозможно.
Он посмотрел на женщину, которую только что высмеял. Растрепанный пучок, грязный фартук, дешевые туфли — всё это, казалось, исчезло. Он видел лишь силу, исходящую из ее горла. Она светилась яростной, ужасающей красотой.
Изабелла Таран побледнела. Насмешка исчезла, сменившись выражением абсолютного ужаса. Она больше не смотрела на официантку — она смотрела на соперницу.
Елена перешла к финальному кадансу, удерживая последнюю ноту с невероятной силой, позволяя звуку звенеть в хрустале люстр, пока сам воздух, казалось, вибрировал. Затем она резко оборвала пение.
Тишина. Абсолютная, оглушающая тишина. Она длилась пять секунд, десять. Никто не двигался. Пианист, Геннадий Петрович, смотрел на клавиши, его руки дрожали.
Елена стояла, тяжело дыша, адреналин бурлил в крови. Чары рассеялись. Реальность того, что она только что сделала, накрыла ее. Она раскрыла себя. Она посмотрела на Юлиана. Он больше не улыбался. Ему больше не было скучно.
Он смотрел на нее с интенсивностью, от которой подгибались колени. Его темные глаза были широко открыты, в них горела смесь шока и чего-то еще. Голода. Медленно Юлиан Чернов начал хлопать. Только он. Медленные, ритмичные хлопки.
Затем присоединился человек за четвертым столиком. Затем весь зал. В считанные мгновения богатая элита Киева встала, разразившись громовыми аплодисментами, забыв, что перед ними прислуга. Забыв про пролитое вино.
Изабелла сидела неподвижно. Ее лицо было маской ярости. Она схватила Юлиана за руку.
— Прекрати! Прекрати хлопать! Она просто цирковая мартышка.
Юлиан отмахнулся от нее, даже не глядя. Он направился к сцене. Он двигался как хищник, преследующий добычу.
Елена видела, что он идет. Паника охватила ее. Он знает или сейчас узнает.
— Кто вы? — спросил Юлиан, подойдя к краю сцены. Его голос был хриплым, лишенным обычной гладкости. Это пела не официантка. — Кто вы?
Елена отступила, сжимая фартук.
— Я…
Обсуждение закрыто.