— Это Вера, — сказал я, глядя в пол. — Вера снимала. Сорок лет. Каждый четверг.
— Вера? — Петрович поперхнулся воздухом. — Твоя Вера? Да она же рубля лишнего на себя не тратила.
— Мы ж с ней сколько раз… Погоди, куда?
— Вот это я и хочу узнать.
Я рассказал ему про банк, про пустой счёт, про чёрный ход и отсутствие камер.
— Мне нужно узнать, кто её там ждал, Вань. У меня кишки горят, я спать не могу. Я думаю… а вдруг любовник? Или шантаж? Или секта какая?
Петрович нахмурился, побарабанил пальцами по столу.
— Любовник — вряд ли. Вера Андреевна женщина строгих правил была, да и в таком возрасте. Секта? Возможно. Сейчас этих мошенников развелось.
— На лечение кармы, на спасение души… Но сорок лет? Нет, тут что-то другое. Системное.
Он потянулся к полке. Достал старый потёртый ноутбук, который использовал для диагностики машин.
— Задний двор Ощадбанка, говоришь? На Центральной, 45?
— Да.
— Там камер банка нет, это верно. Экономят.
— Но… — Он хитро прищурился. — Там напротив торговый центр «Плаза». А у них на рампе разгрузки стоит купольная камера. Она как раз захватывает весь тот пятак, где мусорные баки.
— И эта камера подключена к системе «Безопасный город».
— И ты можешь? — я подался вперёд.
— Я — нет. Я пенсионер. Моё дело шлагбаум открывать.
— А вот племянник мой, Колька, он сейчас в дежурной части сидит. Старшим смены.
Петрович достал телефон.
— Наливай пока по второй. Дело тонкое.
Он набрал номер, включил громкую связь, но тут же опомнился и приложил трубку к уху.
— Коля! Здорово, племяш! Да, дядя Ваня. Слушай, вопрос жизни и смерти.
— Не по службе, а по дружбе. Нужно глянуть архив за прошлый четверг. Адрес скину. Время? — Он посмотрел на меня.
— 10:15 утра, — подсказал я.
— С десяти до одиннадцати утра. Да, Центральная, 45, задний двор. Машина какая-нибудь тёрлась. Или человек.
— Нет, криминала нет. Семейное. Коль, очень надо. С меня причитается. Да, коньяк тот самый. Жду.
Мы выпили по второй. Тишина в гараже стала вязкой. Я смотрел на огонь в щели буржуйки и думал: а хочу ли я знать? Может, лучше сжечь эту тетрадь прямо сейчас, допить бутылку и умереть спокойно, веря, что жена была святой.
Но злость, холодная и острая, не давала мне покоя. Ноутбук пискнул через десять минут. Пришло сообщение в мессенджер. Файл.
— Ага, прислал, шельмец, — проворчал Петрович, открывая видео. — Ну, давай глянем кино.
Мы склонились над мутным экраном. Изображение было зернистым, серым. Типичная картинка с уличной камеры в пасмурный день.
Видео было снято с телефона тайком, иначе Колю бы уволили. Но на безрыбье и рак — щука. Вот задний двор. Грязный снег, контейнеры, стены, исписанные тегами.
Пусто. Тайм-код в углу бежал быстро. Десять-десять. Десять-двенадцать. В десять-четырнадцать в кадр въехал автомобиль.
Чёрный седан. Грязный. Номеров не разобрать. Залеплены снегом.
Но машина дорогая, хищная. BMW, кажется, или Audi. Машина встала в тупике у трансформаторной будки, так, чтобы её не было видно с дороги.
Двигатель не глушили. Из выхлопной трубы бил густой белый дым. В десять-семнадцать открылась металлическая дверь банка. Вышла маленькая фигурка.
Вера. Я узнал её сразу. По походке, чуть прихрамывающей на левую ногу. Она оглянулась, прижала сумку к себе и быстро засеменила к машине.
Заднее стекло автомобиля опустилось. Не полностью. Лишь наполовину. Вера достала из сумки белый конверт.
Протянула его в щель окна. Из темноты салона высунулась рука.
— Я нажал на паузу. Увеличь! — хрипло попросил я.
Петрович пощёлкал мышкой, приближая изображение. Пиксели расплылись, но картинка осталась читаемой. Рука была мужская. В рукаве дорогого пальто или пиджака.
На безымянном пальце блеснул перстень-печатка. Массивный. С чёрным камнем. А на запястье…
На запястье сверкнули часы. Золотые. Крупные. Меня словно ударили обухом по голове.
Дыхание перехватило. Я знал эту руку. Я видел её вчера за поминальным столом, когда она наливала водку. Я видел её в детстве, когда она сжимала игрушечный пистолет.
— Глеб… — вырвалось у меня.
Петрович замер. Он медленно повернул голову ко мне.
— Сын?
— Это его часы, — прошептал я. — Он вчера ими светил. И перстень — это мой подарок ему на тридцать лет. Печатка с ониксом.
— Твой сын доил мать? — голос Петровича стал жёстким, металлическим.
— Тимоха, ты уверен? Может, он просто забирал её? Подвозил?
— Забирал… — я горько усмехнулся. — Смотри дальше.
Петрович отжал паузу. Рука выхватила конверт. Резко, грубо, словно вырывая добычу. Вера что-то сказала, протянула руку, словно хотела коснуться сына, погладить.
Но стекло поползло вверх, отсекая её. Машина газанула, выбросив клуб дыма, и резко сдала назад, разворачиваясь. Вера отшатнулась, чтобы не попасть под колёса.
Она осталась стоять одна посреди грязного двора, глядя вслед выезжающему автомобилю. Стояла долго. Секунд десять. Потом опустила голову и побрела прочь.
Видео закончилось. Петрович закрыл ноутбук громко.
— Вот же гадёныш! — сказал он. В этом слове было столько презрения, что воздух, казалось, стал плотнее.
— Родную мать! На счётчик поставил…
Я сидел, глядя на пустую стену гаража. Внутри меня всё вымерло. Не было больше ни боли, ни сомнений.
Осталась только пустота. И в этой пустоте начало рождаться решение. Страшное, тяжёлое, как бетонная плита.
— Сорок лет, Ваня! — сказал я ровным, чужим голосом. — Он начал это в восемьдесят пятом.
Ему тогда было семнадцать лет, студент, комсомолец.
— Шантаж? — спросил Петрович. — Чем он мог её держать?
Обсуждение закрыто.