— Ну… — управляющая замялась. — Я не следила, конечно, но девочки-кассиры говорили, она выходила не через главный вход на проспект, а просила открыть ей боковую дверь. Ту, что ведёт во двор, к разгрузочной зоне магазинов. Говорила, там короче до аптеки.
Боковая дверь, задний двор. Там, где стоят мусорные контейнеры и где вечно паркуются грузовики супермаркета. Там нет камер, там тупик. Идеальное место.
— Можно мне… — голос мой дрогнул. — Можно мне посмотреть записи с камер наблюдения? Внутри банка. За прошлый четверг. Это был последний раз, когда она выходила из дома.
Ольга Петровна поджала губы.
— Это против правил, Тимофей Ильич. Только по запросу полиции.
— Ольга… — я назвал её по имени, без отчества, как старую знакомую. — Я не пойду в полицию. Пока.
— Я должен сам понять. Пожалуйста. Ради памяти Веры. Я ведь с ума сойду, если не узнаю.
Она молчала минуту.
Слышно было, как гудит системный блок под столом. Потом решительно кивнула.
— Ладно. Только никому. И только один фрагмент.
Она развернула монитор ко мне. На экране замелькали чёрно-белые кадры. Дата: восьмое ноль первое две тысячи двадцать шестого. Четверг.
Время 10:15. Вот она входит. Моя Вера. В своем стареньком пуховике.
В вязаном берете. Двигается медленно. Тяжело. Ноги болели.
Артрит. Подходит к кассе. Кассир передаёт ей что-то через лоток. Вера берёт пачку денег.
Толстую. Перетянутую резинкой. Озирается по сторонам. Вид у неё испуганный.
Затравленный. Она прячет деньги в сумку. Прижимает её к груди обеими руками.
Потом она идёт не к выходу, а вглубь коридора. К служебной двери. Камера переключается. Коридор.
Она толкает тяжёлую металлическую дверь и исчезает в снежной круговерти двора.
— И всё? — спросил я.
— Дальше камер банка нет, — развела руками Ольга Петровна. — Там двор.
Я вышел из банка, шатаясь. Морозный воздух обжёг лёгкие, но не остудил голову. Задний двор.
Я обошёл здание. Глухой закуток, заваленный грязным снегом. Стены исписаны граффити. Здесь пахло гнилыми овощами и выхлопными газами.
Она приходила сюда с деньгами. Здесь её кто-то ждал. Я стоял и смотрел на утоптанный снег.
Следы давно замело, но я будто видел этот призрак чёрного автомобиля. Мне нужны были глаза. Глаза, которые видели то, что не видели камеры банка.
И я знал, к кому идти. Я достал телефон. Набрал номер, который помнил наизусть ещё с заводских времён.
— Петрович?
— Здорово, старый.
— Дело есть, не телефонное. Наливай, я еду.
Петрович, бывший начальник охраны нашего завода, а ныне пенсионер и сторож в гаражном кооперативе, был единственным человеком, который умел доставать информацию из-под земли. И он был единственным, кому я мог рассказать про этот позор. Потому что если то, что я думаю, правда, то мне понадобится не просто помощь.
Мне понадобится что-то посерьёзнее. Гаражный кооператив «Таврия» был государством в государстве. Лабиринт из ржавого железа и красного кирпича, занесённый снегом по самые крыши.
Здесь не действовали законы города. Здесь время текло иначе. Густым, тягучим потоком, пахнущим отработкой, бензином и мужской свободой.
Я пробирался по узкой колее, протоптанной между сугробами, опираясь на палку. Мороз крепчал. К вечеру обещали минус двадцать пять, и воздух уже звенел, как натянутая струна.
Гараж Петровича был в третьем ряду, номер 118. Место силы. Мы с ним тут полжизни провели. Перебирали движки, варили днища нашим «Жигулям», прятались от женских скандалов и просто молчали, глядя на огонь в буржуйке.
Петрович уже ждал. Калитка в массивных воротах была приоткрыта, из щели выбивался пар и жёлтый электрический свет.
— Заходи, не студи хату! — рявкнул он из глубины, едва я занёс ногу через порог.
Внутри было тепло и накурено. Гудел старый масляный обогреватель. На верстаке, застеленном газетой, уже стояла запотевшая бутылка домашней перцовки и тарелка с нарезанным салом, луком и солёными огурцами.
Сам Иван Петрович, грузный, седой, с лицом, похожим на печёную картошку, и хитрыми, глубоко посаженными глазами, сидел на продавленном диване, выдранном из какого-то старого автобуса.
— Здорово, Тимоха! — Он не встал, ноги у него болели ещё хуже моих, но протянул широкую, как лопата, ладонь. — Садись.
— Вид у тебя, конечно… краше в гроб кладут.
Я стянул шапку, отряхнул снег с плеч, сел напротив. В гараже пахло ветошью и той особенной, уютной грязью, которая бывает только в мастерских, где работают руками.
На стенах висели инструменты, развешанные с педантичной аккуратностью: гаечные ключи по росту, отвёртки по ранжиру и старый плакат с полуголой девицей на капоте «Волги», выцветший до бледно-голубого.
— Наливай, — глухо сказал я.
Петрович молча разлил настойку по гранёным стопкам. Мы выпили.
Жидкость огнём прокатилась по пищеводу, немного отпустила тугой узел в груди. Петрович захрустел огурцом, выжидательно глядя на меня. Он умел ждать.
Бывший опер, потом начальник службы безопасности завода. Он знал, что человек должен сам созреть, чтобы вывалить нутро. Я полез во внутренний карман и достал синюю тетрадь.
Положил её на газету рядом с салом.
— Что это? — Петрович прищурился.
— Это, Ваня, цена моей семейной жизни. Посмотри.
Он вытер руки о тряпку, надел очки, висевшие на шнурке на шее, и открыл тетрадь. Сначала листал быстро, потом медленнее. Его густые брови ползли вверх.
Он шевелил губами, подсчитывая что-то в уме.
— Ни хрена себе! — выдохнул он наконец. — Это ж сколько? Миллионов пятнадцать? Двадцать? Тимох, ты что, подпольным миллионером был, как Корейко?
Обсуждение закрыто.