Немцы переглядывались между собой с выражением вежливого недоумения, которое в деловых кругах означает «мы тратим время впустую», и в этих взглядах читалось то, что люди ее бывшей профессии называли «синдромом надвигающейся катастрофы». Предчувствие провала, который невозможно предотвратить.
Артур, не замечая ничего, широко улыбался, энергично жестикулировал и что-то говорил, то и дело хлопая ближайшего немца по плечу с той фамильярностью, которую европейцы не выносят. Карина переводила, запинаясь на каждом третьем слове и путая падежи, и было видно, как лицо Шмидта становится все более каменным с каждой ее фразой.
Вероника сделала глоток воды и откинулась на спинку стула, чувствуя, как впервые за много лет внутри просыпается не страх, не стыд, не привычная тоска, а азарт. Тот самый, который охватывал ее в кабине синхронного перевода, когда счет шел на миллисекунды, когда от точности одного слова зависели миллионные контракты и судьбы людей, когда она балансировала на грани возможного и невозможного. И это было лучшим чувством в мире.
Катастрофа приближалась неотвратимо. Она видела ее так же ясно, как опытный врач видит симптомы болезни задолго до того, как пациент что-то почувствует. Некомпетентный переводчик. Нарастающее раздражение немцев. Слепая самоуверенность Артура, который даже не понимал, что все идет не так. Все складывалось в картину неизбежного провала, и впервые за 10 лет Вероника поймала себя на том, что не боится этого провала. Она его ждет. Она к нему готова.
Катастрофа началась с малого, с одного неверного слова, брошенного в тишину банкетного зала. Артур, разгоряченный шампанским и собственной значимостью, размахивал руками перед немецкой делегацией, рассказывая о взаимовыгодном сотрудничестве и совместном использовании лицензий. А молодой переводчик пытался поспевать за потоком слов, спотыкаясь на каждой второй фразе. Вероника со своего места за колонной видела, как капли пота выступают у него на лбу, как он судорожно листает блокнот в поисках нужного термина, и понимала: сейчас что-то случится.
— Мы предлагаем совместное использование лицензий на производство, — Артур широко улыбнулся, хлопнув ближайшего немца по плечу. — Переведи им, что это выгодно всем.
Переводчик сглотнул и выдавил фразу, в которой вместо «лицензирования» прозвучала «полная передача права собственности». В юридическом контексте это означало, что принимающая сторона претендует на интеллектуальную собственность немецкого концерна.
Лицо председателя Шмидта, до этого сохранявшее выражение вежливой скуки, побагровело так стремительно, что Вероника на секунду испугалась: не хватит ли его удар прямо здесь, посреди новогоднего банкета. Он ударил ладонью по столу — резко, коротко — и бокал шампанского опрокинулся, заливая белоснежную скатерть золотистой жидкостью.
Музыка стихла. Сто пятьдесят гостей замерли, повернув головы к эпицентру разразившейся бури.
— Это наглость! — процедил Шмидт по-немецки, обращаясь к коллегам. — Собираемся. Уходим. Немедленно.
Он повернулся к французскому консультанту, сидевшему по правую руку, и перешел на французский, громко, не таясь, уверенный, что в этом зале его никто не поймет:
— Эти местные держат нас за идиотов. Надо было слушать интуицию и не связываться.
Артур побледнел так, что веснушки на его носу, обычно незаметные, проступили рыжими крапинками на сером фоне. Он не понимал ни слова, но видел: немцы собирают документы, застегивают пиджаки, поднимаются из-за стола. Контракт на двадцать пять миллионов долларов, главная сделка его жизни, ради которой он полгода обхаживал этих надменных европейцев, рушился на глазах.
— Карина! — он схватил помощницу за локоть. — Сделай что-нибудь! Скажи им!
Карина затараторила на своем английском, путая времена и артикли. Но немцы даже не повернули головы. Они уже шли к выходу, и Шмидт возглавлял эту процессию с видом человека, оскорбленного до глубины души.
Вероника поставила стакан с водой на стол. Звук получился негромким, но ей показалось, что весь зал услышал этот стук, как удар судейского молотка перед оглашением приговора. Она поправила воротник бежевого платья — того самого скромного платья, которое выбрал ей муж, — расправила плечи и встала. Ее ноги понесли ее сквозь расступающуюся толпу гостей раньше, чем она успела обдумать последствия.
Походка изменилась сама собой. Это были уже не робкие шаги домохозяйки, привыкшей смотреть под ноги и прижиматься к стенам. Это была уверенная поступь женщины, которая знает себе цену и не собирается извиняться за свое существование.
— Куда?! — Артур рванулся к ней, схватил за плечо. — Сядь на место! Не смей меня позорить! Вероника, ты в своем уме?!
Карина вцепилась ей в локоть, и браслет Cartier царапнул кожу. Вероника не обернулась. Она спокойно высвободила руку, без рывка, но так, что хватка Карины разжалась сама собой, и продолжила идти прямо к Шмидту, который уже почти достиг дверей банкетного зала.
— Господин председатель Шмидт! — она заговорила по-немецки, и голос ее звучал чисто, с безупречным ганноверским произношением, которое немцы считают признаком настоящего образования. — Прошу вас, одну минуту терпения. Произошло досадное недоразумение при переводе…
Обсуждение закрыто.