Муж привёз свою мать с онкологией четвёртой стадии, оставил на меня и уехал в командировку на целый год. Я ухаживала за ней одна, проводя бессонные ночи, меняя памперсы, отмеряя морфин по часам. Перед смертью свекровь сжала мою руку до боли и прошептала: «Дочка, съезди в село. Там, в летней кухне, под ящиком с картошкой, копай».
Через неделю после похорон я поехала. Лопата ударилась о железо на глубине полуметра. Я разгребла землю руками, и мурашки пошли по коже, когда я увидела, что она прятала там тридцать лет.
В январскую метель восемьдесят шестого года Анастасия Прохоровна возвращалась из районной больницы в Подгородном, куда ездила за справкой для пенсионного, когда услышала слабый писк у служебного крыльца. Сначала подумала, что котёнок, но звук был другим — каким-то надрывным и до того человеческим, что она остановилась как вкопанная.
Разгребла сугроб варежками и обмерла. В картонной коробке из-под консервов лежал младенец, завёрнутый в байковое одеяло, посиневший от холода, с незажившей пуповиной, которая ещё даже не успела отпасть.
— Савелий, гляди! — прошептала она мужу, когда ввалилась в хату в селе Волосское, прижимая свёрток к груди так, будто боялась, что кто-то отнимет. — Гляди, что я нашла!
Савелий Титов, мужик немногословный и крепкий, с руками, привыкшими к топору и плугу, отложил лучину и уставился на жену с выражением человека, увидевшего чудо посреди обычного зимнего вечера.
— Живой… Дышит… Еле-еле, но дышит. Трёхдневный, от силы. Господи, помилуй!
Савелий перекрестился, хотя в церковь не ходил с комсомольской юности.
— Кто же его так?
— Не знаю. Да и какая теперь разница?
Они грели младенца у печки всю ночь, поили разведённым козьим молоком из пипетки, по очереди держали на руках, боясь заснуть. К утру мальчик порозовел и заплакал в полную силу, требовательно и зло, явно возмущённый тем, что его заставили ждать так долго.
Супруги Титовы, десять лет безуспешно лечившиеся от бесплодия у всех врачей области и даже у бабки-травницы из соседнего села, переглянулись и без слов поняли друг друга. Оформление через районный отдел и суд заняло три месяца, потому что советская бюрократия требовала справок, характеристик с места работы, актов обследования жилья. Мальчика назвали Валерием в честь Чкалова, чей портрет висел в сельсовете прямо над столом председателя. И Анастасия втайне надеялась, что имя героя-лётчика передаст ребёнку что-то от своей силы и благородства.
— Никому ни слова! — сказала она мужу, когда они везли сына домой на попутке, укутав в три одеяла. — Он наш, родной, так и будет всегда.
— А документы? — спросил Савелий, понизив голос, хотя в кузове грузовика их никто не мог услышать.
— Спрячу. На всякий случай!
Савелий кивнул и больше никогда не поднимал этот разговор. А документы об усыновлении, решение суда и новое свидетельство о рождении Анастасия положила в жестяную коробку из-под леденцов и закопала в погребе летней кухни. Под ящиком с картошкой.
Валера рос, и с каждым годом материнское сердце Анастасии сжималось всё сильнее от тревоги, которую она не могла объяснить даже себе. Мальчик был красивый, смышлёный, схватывал всё на лету, но что-то в нём настораживало. Какая-то хитрость в глазах, умение врать так складно, что даже взрослые верили, и полное отсутствие раскаяния, когда ложь раскрывалась. В двенадцать лет он украл деньги из шкатулки соседки и свалил всё на её внука, глядя матери в глаза с такой искренней обидой, что та чуть не поверила. В пятнадцать выманил у неё пенсию на школьную экскурсию, которой никогда не существовало. В двадцать перестал приезжать в село, если ему ничего не было нужно, а когда приезжал, не привозил даже буханки хлеба.
«Порода, — вздыхала Анастасия, глядя в окно на пустую дорогу, на которой сын не появлялся уже третий месяц. — Видать, порода берёт своё, и никакой любовью этого не перешибёшь».
Савелий умер в 2003-м, тихо, во сне, не дожив до худших проявлений сыновней натуры, и оставил жену с тайной, которую теперь некому было разделить.
Пять лет назад, когда государственный проект по строительству объездной дороги вокруг Днепра добрался до их района, к Анастасии Прохоровне приехали люди из администрации на чёрной служебной машине. Её участок, почти гектар плодородной земли у трассы, доставшейся ещё от родителей, оценили в три миллиона гривен. Она расписалась в документах негнущимися от волнения пальцами, не веря, что нули на бумаге настоящие.
В тот же вечер позвонил сын.
— Мам, слышал, у вас там землю выкупают? — Его голос сразу стал медовым, каким бывал только когда ему что-то требовалось. — Тебе чего дали?
Обсуждение закрыто.