Моя жена подала на развод, и моя семилетняя дочь спросила у судьи: «Можно я покажу вам кое-что, о чем папа не знает, ваша честь?» Судья кивнул. Когда началось видео, весь зал суда замолчал. История основана на реальных событиях.
В день суда моя жена Марина подала на развод, обвиняя меня в том, что я никчемный муж и никчемный отец. Она требовала все имущество до последней мелочи и еще хотела, чтобы нашу дочь оставили только с ней, а мне запретили не то что воспитывать, а вообще подходить к ребенку. Но прямо в зале районного суда тихий детский голос перевернул все, что казалось уже решено. Это была Софья, наша дочь семи лет. Она встала, подняла глаза на судью и спросила тоненько, но очень уверенно, можно ли показать кое-что, о чем я, ее отец, даже не догадываюсь. Судья кивнул, и Софья вышла вперед, держа в руках свой старый потертый планшет, который я когда-то купил ей по акции. Она подняла его повыше, нажала на экран, и когда видео пошло, в зале повисла такая тишина, что стало слышно, как кто-то вдалеке кашлянул.
Но до того момента, когда все откроется, был еще долгий путь, потому что все началось задолго до этого утра в суде. В то утро, которое потом вспоминалось мне как граница между прежней и новой жизнью, все шло вроде бы как всегда. Я, Дмитрий, в своей домашней футболке и старых тренировочных штанах с утра возился на кухне. Еще темно было, только на востоке серело. На плите тихонько булькала овсянка, в чайнике шипела вода. Из чайника поднимался пар, смешиваясь с запахом жареных яиц и свежего хлеба, а из маленькой кладовки доносился ровный гул стиральной машины, которая добивала второй цикл стирки. Я двигался быстро, но почти беззвучно. За столько лет я научился ходить по своему дому как тень, чтобы не потревожить драгоценный сон Марины, которая в последнее время возвращалась поздно, а вставала тяжело, как человек, уставший от всех вокруг.
Около шести утра она спустилась с лестницы со второго этажа, как всегда идеально собранная, в строгом брючном костюме, с аккуратно уложенными волосами и кожаной сумкой в руках, в которой у нее, казалось, был не только ноутбук, но и весь ее новый мир. Едва она появилась в дверях кухни, я тут же поставил перед ней чашку крепкого черного кофе и тарелку с аккуратно разложенным завтраком. Делал это уже скорее по привычке, чем в надежде услышать «спасибо». Марина села, взяла кружку, даже не взглянув в мою сторону, сделала глоток, поморщилась и сухо сказала, что кофе сегодня какой-то горький. При этом ее взгляд ни на секунду не оторвался от экрана телефона, где бегали какие-то сообщения и значки. Я тихо извинился, сказал, что, видимо, чуть перестарался с ложкой, и замолчал. Она больше не ответила, только чуть отодвинула тарелку, лениво поела несколько ложек и снова уткнулась в телефон. Я стоял сбоку, как официант, которого забыли отпустить домой после смены. Ждал, вдруг она что-нибудь скажет, попросит, уточнит, но ничего не было. Между нами повисла такая густая холодная тишина, что казалось, она забирает даже пар над кружкой.
Я уже и вспомнить толком не мог, когда мы в последний раз завтракали по-человечески, с шутками, с ее обычным смехом, который раньше так любил. Наверное, прошло уже пару-тройку лет с тех пор, как ее командировки, встречи, совещания начали затягиваться до поздней ночи, и Марина стала жить как будто в другом ритме, в другом мире, где мне не нашлось места. Она все реже смотрела на меня, все чаще на экран телефона.
Марина, не поднимая глаз, спросила, проснулась ли Софья. Я ответил, что дочь уже в душе и сейчас спустится. И действительно, спустя несколько минут послышались легкие быстрые шаги по ступеням. В кухню влетела Софья, наша девочка семи лет, в аккуратной форме частной гимназии, которую Марина выбила через какие-то свои связи. Рубашка застегнута, бантики ровно завязаны, глаза сияют. Ее живая улыбка резко контрастировала с тяжелым воздухом на кухне. Она пожелала нам доброго утра, чмокнула Марину в щеку, потом меня. Марина отложила телефон, натянуто улыбнулась дочери совсем другой улыбкой, чем той, что иногда бросала в мою сторону, ласково сказала, чтобы Софья доела все до крошки и что сегодня она сама отвезет ее в школу. Девочка радостно ахнула, что поедет с мамой. Я почувствовал какое-то крошечное облегчение: хоть перед ребенком Марина еще старалась играть роль заботливой матери. И эти короткие семейные завтраки были у нас единственным более-менее совместным временем.
Когда Софья доела кашу, Марина сразу поднялась, взяла ключи, сумку, быстро поцеловала дочь в макушку и, как обычно, прошла мимо меня так, будто меня не существовало. Ни тебе благодарности, ни обычного «до свидания». Хлопнула входной дверью, и шум ее машины, которая отъезжала от дома, постепенно стих, оставив за собой тяжелую пустоту. Дом будто выдохнул и застыл.
Я остался один, прислушался к тишине, а потом машинально занялся делами. Остаток утра я провел в привычном круге: разобрал стол, помыл посуду, развесил стирку, поставил следующую, прошелся по комнатам, поправляя то подушки, то игрушки, то какие-то бумаги. Делал все с почти болезненной тщательностью. В глубине души у меня была нелепая надежда, что если в доме все будет идеально, если ужин всегда вкусный, рубашки выглажены, ребенок ухожен и доволен, если я буду мягким и терпеливым, Марина однажды вернется к той женщине, которой была раньше. Будет снова смеяться и обнимать меня просто так. Но та прежняя Марина казалось, ушла безвозвратно, оставив вместо себя человека, который смотрит сквозь меня, как через грязное стекло.
К полудню я поехал за Софьей в гимназию. Это был мой любимый момент дня. Я всегда шел к школьным воротам чуть заранее, чтобы успеть постоять в стороне и увидеть, как она выбегает, как ищет меня глазами, как радостно машет рукой. В этот раз все было как обычно. Она подбежала, запрыгнула рядом, болтая без остановки, рассказывала, как на уроке рисования у нее получилось необычно красивое дерево, как подружка поделилась с ней печеньем и как учительница поставила ей в дневник целую строчку похвалы, правда ли сказав, что Софья сегодня ответила на все вопросы. Я похвалил дочь, назвал ее умницей, слегка щелкнул по носу. Она засмеялась. Мы шли к дому, и она все говорила и говорила, а я ловил каждое слово, будто боялся, что однажды мне эту возможность просто перекроют….
Обсуждение закрыто.