Люда помолчала. Скучала ли она по Игорю? По человеку, который тринадцать лет был центром ее вселенной? Который решал, куда им ехать в отпуск, что покупать, как жить? Который однажды утром сказал «Ухожу» и вышел, не оглянувшись?
— Скучаю по тому, как было раньше, — ответила она наконец. — Когда мы были вместе.
А как было раньше? Люда пыталась вспомнить и не могла. Когда они последний раз смеялись вместе? Когда разговаривали не о детях, не о деньгах, не о бытовых мелочах? Когда он смотрел на нее так, как смотрел в первые годы: с восхищением, с нежностью, с любовью…
— Хорошо было, — сказала она. — Давно.
Полина молчала. Только смотрела на мать своим взрослым, понимающим взглядом. И Люда знала: дочь все понимает. Понимает то, чего сама Люда не хотела признавать годами. Что любовь ушла задолго до того, как ушел Игорь. Что последние годы они жили по инерции, по привычке, потому что так надо, потому что ради детей. Только вот дети все чувствовали. Дети всегда чувствуют.
На следующий день Люда позвонила матери. Впервые за три недели.
— Мама, мне нужно тебе кое-что рассказать.
— Что случилось, доченька? Что-то с детьми?
— С детьми все хорошо. Игорь ушел. Три недели назад.
Тишина в трубке. Потом тяжелый вздох.
— Я знала, что так будет.
— Что?
— Людочка, я всегда знала. С первого дня знала. Он не любил тебя. Он любил себя рядом с тобой. Это разные вещи.
— Мама, почему ты молчала?
— А ты бы послушала? Ты была так влюблена, так счастлива. Я не могла отнять у тебя это счастье. Даже если оно было ненастоящим.
Люда сидела на кухне, прижимая телефон к уху, и чувствовала, как рушится еще одна иллюзия. Мама знала. Всегда знала. И молчала.
— Что мне делать теперь?
— Жить, доченька. Просто жить. Ты сильнее, чем думаешь. Намного сильнее.
Через два дня Люда вышла на работу. Галина Петровна встретила ее у порога в фартуке и с тряпкой в руке:
— Ну, показывай. Что умеешь?
И Люда показала. Она драяла полы так, будто от этого зависела ее жизнь. Потому что так оно и было. Готовила обед — простой, но вкусный. Мыла посуду, вытирала пыль, поливала цветы. К вечеру Галина Петровна усадила ее за стол, налила чаю и сказала:
— Годишься. Приходи в понедельник, среду и пятницу. С девяти до двух. Сколько хочешь?
Люда растерялась. Она не думала о сумме. Согласилась бы на любые деньги.
— Сколько дадите…
— Не юли. Сколько тебе нужно?
Люда назвала цифру — скромную по ее меркам. Галина Петровна фыркнула:
— Себя не ценишь. Плачу вдвое. И не спорь. Хорошая работа должна хорошо оплачиваться.
Люда шла домой по вечерней улице и плакала. Но впервые за три недели это были слезы не отчаяния — облегчения. Маленькая победа. Первая из многих. Она еще не знала, как много всего ее ждет впереди.
Месяц пролетел незаметно. Люда втянулась в новый ритм: подъем в шесть, завтрак детям, садик, школа, работа у Галины Петровны, обед, уроки с Костиком, игры с Машенькой, ужин, сон. И снова по кругу. Деньги от Галины Петровны и алименты от Игоря едва покрывали расходы. Люда научилась экономить на всем: покупала продукты по акциям, шила Машеньке платья из старых вещей, чинила сама что могла. Но на аренду квартиры не хватало.
— Тебе нужно искать что-то дешевле, — Татьяна сидела на кухне, крутя в руках чашку с остывшим чаем. — Или больше работать.
— Когда? Я и так кручусь как белка в колесе.
— А если на полный день? Детей в продленку?
— Продленка платная. И Машеньку в садике только до пяти держат.
Татьяна вздохнула. Она помогала как могла: то продуктами, то вещами для детей, но у нее самой была непростая жизнь. Муж, который пил. Сын-подросток, который связался с дурной компанией. Свои проблемы.
— Может, с хозяйкой поговоришь? Вдруг у нее еще работа есть?
