Капроновая веревка впилась в грудь Михаила так глубоко, что он уже не чувствовал рук, только тупую, всепоглощающую боль и отчаянный стук сердца, гулко отдающегося в висках. Перед ним в трех шагах остановился тигр — массивный самец с янтарными глазами, в которых тлела такая первобытная сила, что егерь невольно задержал дыхание. Смерть пришла к нему не на мягких лапах, как ожидалось, а уверенно, открыто, глядя прямо в душу.
И все же, вопреки всему, Михаил Кречетов не отвел взгляд, смотря в глаза зверю и молча молясь, чтобы тот вспомнил и узнал. Прошло всего восемь месяцев с того дня, когда Михаил вернулся в свою лесную сторожку на окраине Карпатского заповедника и застыл на пороге, не веря глазам. Перед крыльцом на примятой траве лежала тигрица, исхудавшая, с потухшим взглядом.
Рядом, едва живой, копошился тигренок размером с крупную собаку, чья правая передняя лапа была изуродована капканом браконьеров. Кость торчала наружу, а вокруг раны уже расползалась гангрена, но тигрица не рычала, она просто смотрела на человека. Так, как сейчас смотрел на него самец: с немым вопросом и отчаянной надеждой, которую люди называют доверием.
Михаил тогда не раздумывал: он принес малыша в дом, усыпил его самодельным наркозом из ветеринарной аптечки и ампутировал искалеченную часть лапы. Он прижег сосуды и наложил швы, работая при свете керосиновой лампы, потому что генератор сломался еще неделю назад. Руки дрожали от усталости и страха не за себя, а за тигренка, ведь он знал: если детеныш не выживет, тигрица разорвет его на куски.
Михаил Кречетов, 37 лет, смотритель заповедника, бывший военный, не верил в сказки и знал, что звери редко помнят добро. Он понимал, что инстинкт всегда сильнее благодарности, что тигр — это не собака, а трехсоткилограммовая машина для убийства, созданная лесом для леса. И все же, вопреки всему, он смотрел в янтарные глаза самца и шептал сквозь пересохшие губы:
— Это я, дружище, это я, Миша, ты же помнишь, правда?
Обсуждение закрыто.