Наталья уже была там, она нервно перебирала бумаги, и когда увидела Елену — грязную, с царапинами на лице, но живую, — выдохнула с облегчением. Елена рассказала о штурме дома, и лица её соратников помрачнели. Стало ясно, что Виктор пошёл ва-банк, и теперь пути назад нет.
Старый план просто выйти на сцену больше не годился. Периметр будет оцеплен частной охраной Виктора под видом дружинников, и Елену скрутят ещё на подходе, не дав ей открыть рот. Им нужен был новый способ прорваться к микрофону, способ, против которого грубая сила будет бессильна.
Они склонились над схемой площади, освещённой огарком свечи, и начали искать уязвимости. Наталья заметила, что единственный проход, который охрана не сможет полностью перекрыть — это путь для почётных гостей и ветеранов. В селе осталось всего трое настоящих участников войны, глубоких стариков, которых каждый год торжественно выводили к памятнику.
Виктор не посмеет остановить процессию стариков под камерами, это будет политическим самоубийством. Елена предложила дерзкую идею. Она не пойдёт к сцене одна.
Она пойдёт вместе с ветеранами как сопровождающий врач, а отец Фёдор возглавит шествие с иконой, превратив его в крестный ход. Охрана Виктора — это местные парни, они могут ударить чужака, но поднять руку на священника с крестом и на стариков с медалями у них духу не хватит. Наталья добавила, что подготовит большие плакаты с копиями документов и раздаст их надёжным людям в толпе, чтобы, когда Елена начнёт говорить, они подняли их над головами.
Это создаст эффект массовости и не даст Виктору объявить всё это одиночной провокацией сумасшедшей. Остаток ночи они провели в молитвах и подготовке. Елена смыла с себя грязь в церковной умывальне и переоделась в чистое строгое платье, которое принесла Наталья.
Она смотрела на себя в осколок зеркала и видела, как изменилось её лицо за эти дни. Исчезла усталость и апатия, появился жёсткий блеск в глазах — тот самый, который был у неё перед сложнейшими операциями. Она больше не была бывшей заключённой, прячущейся от мира.
Она была хирургом, который готовится вскрыть гнойник, отравляющий организм целого посёлка. Страха не было, была лишь ледяная концентрация. Отец Фёдор благословил её, положив тяжёлую руку на плечо, и сказал, что правда — это меч, который сам находит дорогу к сердцу врага.
Утро праздника выдалось туманным и прохладным. Сквозь узкое окно подвала Елена слышала, как просыпается село. Заиграла бравурная музыка из динамиков на площади, послышались голоса людей, собирающихся на торжество.
Виктор, уверенный, что Елена сбежала или прячется в лесу, наверняка уже репетировал свою речь о героизме и патриотизме. Он не знал, что в сыром подвале старой церкви, всего в пятистах метрах от его трибуны, уже заведен механизм, который уничтожит его жизнь. Елена в последний раз проверила, надёжно ли спрятаны оригиналы документов во внутреннем кармане пиджака, глубоко вдохнула запах ладана и сырости и кивнула своим спутникам.
Пора было выходить на свет. Утро выдалось промозглым, с тем густым молочным туманом, который часто спускается с гор в начале осени, заглушая звуки и размывая очертания мира. Елена стояла у ворот старой церкви, чувствуя, как влажный холод проникает под тонкое пальто, но этот холод был ничем по сравнению с ледяным спокойствием, сковавшим её изнутри.
Она была готова. В кармане, ближе к сердцу, лежали документы, способные перевернуть жизнь целого района, а за спиной стояли люди, которые доверились ей. Отец Фёдор, облачённый в полное священническое облачение, держал в руках массивный деревянный крест, и его лицо было строгим и торжественным, как лик пророка перед битвой.
Рядом с ним, опираясь на палочки и поддерживая друг друга, стояли трое стариков — последние живые ветераны села, которых Наталья и священник уговорили участвовать в этом марше правды. Они надели свои старые, пахнущие нафталином парадные кители, которые висели на их ссохшихся плечах как на вешалках, но медали на груди звенели при каждом движении, напоминая о том, что эти люди когда-то прошли через ад и не сломались. Процессия двинулась по главной улице, ведущей к центральной площади.
Елена шла рядом с самым старым ветераном, дедом Митей, который почти ослеп, но сохранил ясный ум и ненависть к несправедливости. Она держала его под руку, чувствуя, как дрожит его сухая ладонь, и шептала ему слова поддержки, хотя сама нуждалась в них не меньше. Улицы были пустынны: все жители уже собрались в центре, привлечённые громкой музыкой и обещанием бесплатного угощения, которое Виктор всегда устраивал, чтобы купить лояльность электората.
Из динамиков, развешанных на столбах, неслись бравурные марши, которые в этой серой, нищей реальности звучали как издевательство. Елена смотрела вперёд, и её взгляд был взглядом хирурга, который идёт в операционную, зная, что пациенту предстоит ампутация, но это единственный способ спасти организм. Она отключила страх, отключила сомнения, оставив только холодный расчёт: пройти кордон, подняться на сцену, сказать правду.
Когда они приблизились к площади, туман начал рассеиваться, и перед ними открылась картина праздничного лицемерия. Виктор постарался на славу. Деревянная сцена была задрапирована красной тканью, вокруг стояли флагштоки с триколорами, а у подножия памятника героям лежали огромные венки из искусственных цветов, яркие и безжизненные.
Периметр площади был оцеплен крепкими парнями в чёрных куртках — личной гвардией Виктора, которую он называл службой безопасности, но все знали, что это просто бандиты на зарплате. Увидев странную процессию, выходящую из тумана, охранники напряглись. Старший из них, бывший боксёр с перебитым носом, шагнул вперёд, преграждая путь, и поднял руку, требуя остановиться…
