На улице, уже подходя к машине, Елена заметила, что у ее забора стоит старенький велосипед, а на крыльце сидит человек в черной рясе. Это был священник, совсем молодой, с окладистой бородой и живыми, умными глазами, которые смотрели на нее без злобы или страха. Он поднялся ей навстречу и представился отцом Федором, новым настоятелем местного прихода.
Елена напряглась, ожидая очередную проповедь о смирении или угрозу, замаскированную под духовный совет. Но священник заговорил о другом. Он сказал, что слышал о том, что происходит, и что в деревне шепчутся о найденных документах.
Отец Федор говорил тихо, оглядываясь по сторонам, и признался, что давно изучал историю прихода и натыкался на странные нестыковки в записях сороковых годов. Он сказал, что старый диакон перед смертью каялся в том, что знал правду о Георгии, но молчал из страха за свою семью. Священник предложил Елене помощь, сказав, что правда — это единственное, что имеет значение перед Богом, и что он не может стоять в стороне, когда видит несправедливость.
Елена пригласила его в дом, интуитивно почувствовав, что этому человеку можно доверять. Он был таким же чужаком здесь, как и она, слишком образованным и честным для этого болота. В полумраке кухни, при свете керосиновой лампы, она показала ему копии дневника и наградной лист.
Отец Федор читал медленно, шевеля губами, и его лицо становилось все мрачнее и печальнее. Когда он дошел до описания предательства в лесу, он перекрестился и прошептал, что это Каинов грех, страшное преступление, на котором выросло благополучие целого рода. Он поднял глаза на Елену и сказал, что знает еще кое-кого, кто может помочь.
В школе работает учительница истории — женщина принципиальная и дотошная, которая давно конфликтует с Виктором из-за его попыток переписать историю села под своего деда. Священник пообещал поговорить с ней и организовать встречу. Но предупредил, что действовать нужно крайне осторожно, потому что Виктор сейчас — раненый зверь, а такие звери невероятно опасны.
Когда священник ушел, растворившись в сумерках, Елена почувствовала странное облегчение. Она больше не была одна в этой войне. У нее появился союзник, пусть и не боец спецназа, но человек с моральным авторитетом.
Однако расслабляться было рано. Ночь снова вступала в свои права, и Елена знала, что Виктор не оставит ее в покое. Она снова проверила свои ловушки, положила рядом с кроватью нож и кочергу и легла, не раздеваясь.
В голове крутился план. Если Виктор перекрыл ей кислород здесь, она должна ударить там, где он не ожидает. Ей нужно было найти способ сделать информацию публичной до того, как они доберутся до нее физически.
И вдруг она вспомнила слова отца Федора об учительнице истории. Если у них есть доступ к архивам, возможно, они смогут найти официальное подтверждение тому, что написано в дневнике, и тогда это будут уже не просто слова старого солдата против слова героя, а документально подтвержденный факт, с которым придется считаться даже прокурору. С этой мыслью Елена провалилась в чуткий тревожный сон, готовая проснуться от любого шороха.
Следующая ночь прошла в липком тягучем ожидании, которое изматывало сильнее любой физической работы. Елена спала урывками, по 15 минут, просыпаясь от каждого скрипа половиц. Под утро, когда серый рассвет только начал просачиваться сквозь щели в заколоченных окнах, тишину разорвал звон разбитого стекла и глухой удар чего-то тяжелого о пол в гостиной.
Елена мгновенно скатилась с кровати, переходя в состояние боевой готовности. В доме было тихо, лишь ветер гулял по комнате через разбитое окно. На полу среди осколков лежал булыжник, обернутый в лист бумаги, перевязанный грубой бечевкой.
Елена подняла камень, развернула послание и прочитала написанные красным маркером слова, которые гласили, что в следующий раз в окно влетит не камень, а полыхнет огонь, и что у нее есть ровно 24 часа, чтобы исчезнуть. Это была классическая тактика устрашения, примитивная и грубая, рассчитанная на то, чтобы сломать волю городской жительницы. Но Виктор просчитался.
Тюрьма выжгла в Елене страх, оставив вместо него лишь холодную, расчетливую ненависть и желание довести дело до конца. Она заклеила разбитое окно картоном и скотчем, собрала вещи и, дождавшись условленного времени, отправилась к месту встречи, о котором говорил отец Фёдор. Это была старая полуразрушенная церковь на окраине села — место, куда местные боялись ходить из-за суеверий и которое идеально подходило для тайного совета.
Внутри пахло сыростью, ладаном и вековой пылью. Солнечные лучи падали сквозь дыры в провалившемся куполе, освещая остатки фресок на стенах. У алтаря ее уже ждали двое.
Отец Фёдор в своей неизменной рясе и женщина лет 45, строгая, с прямым позвоночником и внимательным взглядом за стеклами очков. Это была Наталья, учительница истории, о которой говорил священник — женщина, известная в районе своим неуживчивым характером и любовью к архивной пыли. Она не стала тратить время на пустые приветствия, а сразу перешла к делу, доставая из потертого портфеля папку с документами и раскладывая их на каменном выступе, служившем им столом.
Наталья рассказала, что давно подозревала неладное в официальной биографии деда Виктора, Георгия. Слишком уж гладко все было написано, слишком много белых пятен. Когда отец Фёдор рассказал ей о находке Елены, она подняла свои связи в областном военном архиве и нашла то, что искала.
Она показала Елене ксерокопию полкового журнала боевых действий за март 1944 года, где чернилами, выцветшими до бледно-фиолетового цвета, было записано, что сержант Иван Попов был назначен старшим конвоя по сопровождению полковой казны. Имя Георгия в приказе отсутствовало вовсе, он числился в тот день в лазарете с легким ранением. Это означало одно: он самовольно покинул часть или напросился в поездку неофициально, чтобы совершить задуманное…
