Новость о жестокой расправе разлетелась по всей колонии со скоростью звука. Зэки активно обсуждали, как Коваль в одиночку порвал двоих блатных за то, что те посмели распускать руки в сторону медсестры. Поначалу многие недоумевали: зачем старому авторитету было так рисковать ради чужой, посторонней девки? Но вскоре по баракам просочилась достоверная информация о том, что эта девушка на самом деле является родной дочерью его погибшего близкого брата. После этого все разрозненные пазлы мгновенно сложились в единую, логичную картину: вор в законе защитил поруганную честь дочери своего друга.
По всем неписаным арестантским понятиям Коваль поступил абсолютно правильно и справедливо. Его и без того высокий авторитет среди зэков взлетел до небывалых небес. Вскоре смотрящий Черный через своих проверенных людей передал Богдану важную весточку: весь воровской мир целиком и полностью находится на его стороне. Братва уже подключила лучших адвокатов и начала оказывать негласное давление на следствие, чтобы максимально замять это дело или хотя бы свести возможные последствия к минимуму. Коваль воспринял эту новость с привычным спокойствием и не просил ни у кого благодарности, считая, что именно так все и должно быть в правильном мире.
Спустя неделю отсидки в ШИЗО Богдана официально вызвали на допрос к следователю. Это была женщина средних лет в строгих очках, с весьма холодным и отстраненным выражением лица. Она монотонно задавала дежурные вопросы по сути возбужденного дела, на которые Богдан отвечал подчеркнуто односложно: «Ничего не помню, ничего не знаю, меня там вообще не было». Следователь лишь тяжело вздыхала и скрупулезно протоколировала его ответы, прекрасно понимая, что никакого чистосердечного признания от этого матерого волка она не добьется. Обвинение приходилось выстраивать исключительно на косвенных уликах и сухих медицинских заключениях.
Аленка узнала о случившейся трагедии на следующий же день после инцидента от своих болтливых коллег по больнице. Ей во всех красочных подробностях рассказали о том, как Коваленко зверски избил двоих заключенных в закрытой камере. Услышав это, девушка смертельно побледнела, но нечеловеческим усилием воли заставила себя не подать виду и продолжила выполнять свою работу, как ни в чем не бывало. Но внутри у нее все буквально переворачивалось от ужаса и осознания того факта, что эта кровавая бойня произошла именно из-за нее.
Она отчетливо понимала, что дядя Богдан пошел на это страшное преступление, чтобы защитить ее честь, сознательно рискуя своим скорым освобождением и свободой в целом. В ее душе одновременно бушевали огромная благодарность, жгучее чувство вины и леденящая тревога за судьбу старого авторитета. Спустя две томительные недели, когда Богдана наконец-то выпустили из холодного ШИЗО, Аленка официально запросила у начальства разрешение на проведение внепланового медицинского осмотра заключенного Коваленко. Разрешение было получено, и их встреча состоялась в стенах знакомого медкабинета. Оказавшись с ним наедине, Аленка плотно закрыла за собой дверь.
Она долго смотрела в глаза Богдана, и по ее лицу было видно, что она с трудом сдерживает подступающие слезы. «Дядя Богдан… ради бога, скажите, зачем вы пошли на такой страшный шаг?» — дрожащим голосом спросила она. Богдан смотрел на нее абсолютно спокойно и умиротворенно: «Это был мой святой долг. Много лет назад я дал клятву твоему отцу всегда защищать тебя». «Но ведь теперь из-за меня вам добавят огромный срок!» — в отчаянии воскликнула девушка. «Это совершенно неважно. Самое главное в этой жизни — что с тобой все в полном порядке, и теперь ни одна мразь на этой зоне не посмеет даже посмотреть в твою сторону».
Услышав эти слова, Аленка не выдержала: одинокая слеза скатилась по ее бледной щеке, она сделала порывистый шаг вперед и крепко обняла старого вора — впервые за все прошедшие долгие годы. Богдан на мгновение замер от неожиданности, а затем очень осторожно, боясь причинить вред, обнял девушку в ответ. Он физически ощущал, как крупно дрожит ее хрупкое тело. «Спасибо вам огромное, дядя Богдан. Спасибо за то, что вы для меня сделали», — прошептала она сквозь слезы. Коваль ничего не ответил, лишь молча гладил ее по волосам так нежно, как родной отец гладит своего самого любимого ребенка.
Наступил апрель двадцать четвертого года, и следствие по резонансному делу Богдана Коваленко шло полным ходом. Дотошная следовательница по крупицам собирала необходимую доказательную базу. В дело подшивались медицинские заключения о тяжелых травмах Холоденко и Днепрова, официальные показания дежурных охранников, обнаруживших избитых зэков, и подробные рапорты начальника режима. Однако главная проблема заключалась в том, что прямых свидетелей самой драки попросту не существовало, а потерпевшие Лед и Днепр продолжали упорно твердить свою заученную байку о случайном падении, категорически отрицая вину Коваля.
Тем не менее следствие не собиралось отступать, опираясь на внушительный объем косвенных улик. Вскоре к защите Богдана подключились двое весьма опытных и дорогостоящих харьковских адвокатов, которые специализировались исключительно на сложных криминальных делах. Их услуги щедро оплатили верные люди Коваля с воли — его старые боевые товарищи, которые прекрасно помнили все его былые заслуги и свято чтили воровское братство. Необходимая сумма денег была мгновенно выделена из общака. Нанятые адвокаты сразу же взяли быка за рога и начали активно давить на многочисленные процедурные нарушения в ходе следствия.
Они блестяще апеллировали к тому факту, что пресловутая сорок седьмая камера не была оборудована системой видеонаблюдения, а дежурная смена охраны не удосужилась зафиксировать точное время входа потерпевших в помещение. Кроме того, медицинское освидетельствование избитых было проведено с грубыми нарушениями и недопустимой задержкой. Хваткие юристы придирались к каждой мелочи, находя все новые и новые трещины в фундаменте обвинения. Следовательница злилась и огрызалась, но профессиональные защитники не отступали ни на шаг.
Параллельно с официальной юридической защитой велась активная работа по негласным криминальным каналам. Могущественный воровской мир оказывал мощное, хоть и невидимое давление на ход расследования. В ход шли старые, проверенные связи, влияние на коррумпированных чиновников во властных структурах и услуги тех людей, которые когда-то сильно задолжали криминальным авторитетам. В нужные кабинеты поступали правильные телефонные звонки с недвусмысленными намеками на то, что уголовное дело против Коваля необходимо побыстрее закрыть или хотя бы свести приговор к жалкому минимуму.
Посыл был предельно ясен: старый законник поступил абсолютно правильно по всем воровским понятиям, защищая женскую честь и память друга, и такие справедливые поступки не должны наказываться огромными тюремными сроками. К концу апреля это массированное давление наконец-то принесло свои ожидаемые плоды. Следовательница получила негласное, но очень жесткое указание сверху: прекратить форсировать события и попытаться найти взаимовыгодный компромисс с защитой. Она, будучи умной женщиной, прекрасно понимала, что это дело приобрело слишком сильный политический окрас, и пытаться посадить столь влиятельного вора в законе на большой срок себе дороже.
Начались сложные, закулисные торги через адвокатов Богдана. Тем временем покалеченные Лед и Днепр наконец-то выписались из тюремного медблока. Лед расхаживал по территории зоны с рукой в массивном гипсе, а его сломанная челюсть хоть и срослась, но приобрела заметную, уродливую кривизну. Днепр сильно прихрамывал на одну ногу, а его травмированные ребра отзывались адской болью при каждом глубоком вдохе. От греха подальше администрация перевела их в другой барак, расположенный на максимальном удалении от Коваля. Теперь они вели себя тише воды, забившись в самый темный угол.
Их былой, дутый авторитет был уничтожен на корню. Вся зона прекрасно знала, что эти наглые выскочки получили по заслугам, и теперь к ним относились с откровенным презрением, как к опущенным неудачникам, сунувшим свой нос куда не следовало. Однажды к ним незаметно подошел крепкий парень от смотрящего Черного и передал последнее, очень жесткое предупреждение: если они хотят выйти с этой зоны живыми, то обязаны навсегда забыть о существовании медсестры. Им было сказано, что если кто-то из них хотя бы раз посмеет бросить в ее сторону косой взгляд, на следующий день их найдут мертвыми в сточной канаве.
Лед и Днепр молча и покорно закивали головами, осознав, что у них больше не осталось права на ошибку. В начале цветущего мая следствие вышло на свою финишную прямую. Стараниями ловких адвокатов первоначальное обвинение удалось переквалифицировать на куда более мягкую статью. Вместо причинения тяжкого вреда здоровью в документах теперь фигурировал вред средней тяжести, что автоматически снижало возможный дополнительный срок с трех-четырех лет до максимум двух. Но защитники на этом не успокоились и продолжили агрессивно давить на следствие, размахивая отсутствием прямых улик и явными противоречиями в показаниях потерпевших…
