Первый сокрушительный удар пришелся точно в челюсть Льда. Это был жесткий, акцентированный хук сбитыми костяшками, от которого в тишине камеры отчетливо раздался мерзкий хруст ломающейся кости. Блатной отлетел к стене, как тряпичная кукла, и безвольно сполз по бетону на пол. Когда он попытался приподняться, Богдан с размаху ударил его тяжелым ботинком по ребрам — один раз, затем второй, и третий. Лед захрипел от невыносимой боли и скорчился в позе эмбриона. Увидев это, Днепр с отчаянным рыком бросился на Коваля, но опытный вор отреагировал молниеносно. Короткий, пушечный удар кулаком прямо в солнечное сплетение мгновенно выбил из нападавшего весь дух.
Днепр согнулся пополам, судорожно хватая ртом воздух, а Богдан безжалостно вцепился в его волосы и с силой приложил лицом о бетонную стену. Во все стороны брызнула горячая кровь из раздробленного носа. Коваль повторил удар, и раздался очередной тошнотворный хруст ломающихся костей. Здоровый амбал с глухим стоном рухнул на пол рядом со своим подельником, но для Богдана это было только началом. Он принялся методично и хладнокровно избивать поверженных врагов, нанося точные, выверенные удары по ребрам, рукам и лицам. Он намеренно избегал сильных ударов в голову, так как не планировал убивать этих подонков.
Его целью было жестоко покалечить и навсегда сломать их. Когда скулящий Лед попытался инстинктивно закрыть голову руками, Богдан перехватил его правую руку и безжалостно вывернул ее в локтевом суставе, наслаждаясь влажным хрустом и истошным воплем жертвы. Днепр тем временем лишь жалко хрипел, держась за переломанные ребра, пока из его превращенного в кровавое месиво лица на пол стекали алые ручьи. Экзекуция продолжалась неумолимо: миновало пять минут, затем десять. Богдан совершенно не торопился, вкладывая в каждый свой удар боль за оскорбленную дочь брата, за свою священную клятву и за светлую память погибшего друга.
Его руки были по локоть в чужой крови. Искалеченные Лед и Днепр лежали на полу, издавая лишь тихие, жалобные стоны, окончательно прекратив любые попытки сопротивления. Они лишь судорожно хрипели, умоляя своего палача остановиться. Коваль тяжело наклонился к изувеченному Льду и произнес предельно тихим, успокоившимся голосом: «Теперь вы точно знаете, чья она дочь». Затем он с чувством выполненного долга выпрямился во весь рост и брезгливо вытер окровавленные кулаки о свою тюремную робу, оставив на ткани широкие темные следы. В этот момент за дверью камеры гулко загрохотали тяжелые шаги дежурной смены охраны.
Отведенное ему время истекло. Богдан невозмутимо остался стоять на месте, покорно ожидая своей участи. Железная дверь с грохотом распахнулась, и внутрь ворвались трое запыхавшихся надзирателей. Возглавлявший их майор Суховей, начальник тюремного режима, мгновенно оценил жуткую картину: двое заключенных лежали на полу в лужах собственной крови, а Коваль спокойно стоял у стены с окровавленными руками. Майор грязно выругался сквозь зубы: «Коваленко, лицом к стене, живо! Руки за голову, быстро!» Богдан молча повиновался приказу, отвернулся к стене и завел руки за затылок.
Охранники грубо, но профессионально обыскали его и защелкнули на запястьях тугие стальные браслеты, после чего спешно вывели в длинный коридор. Двое оставшихся надзирателей склонились над покалеченными блатными и по рации срочно вызвали бригаду тюремных медиков. Коваля под конвоем отвели в одиночный изолятор — крошечную, сырую камеру размером три на два метра, где были только жесткие нары, параша в углу и маленькое зарешеченное окошко. Сняв с него наручники, конвоиры молча захлопнули стальную дверь на все засовы. Богдан медленно опустился на нары и внимательно посмотрел на свои руки: сбитые в кровь костяшки уже покрылись подсохшей коркой.
В его душе не было ни капли сожаления о содеянном. Он сделал именно то, что был обязан сделать как мужчина и как верный друг, и его долг перед Дмитрием был честно выполнен. Примерно через час в изолятор пришел тюремный врач — пожилой, уставший мужчина, повидавший на своем веку множество подобных кровавых разборок. Он молча, без лишних вопросов осмотрел сбитые руки авторитета, обильно залил раны шипящей перекисью водорода и туго перебинтовал кисти. Затем он привычно измерил арестанту артериальное давление, которое оказалось ожидаемо повышенным, но не критичным для его возраста. Врач сделал соответствующие записи в медицинской карточке и так же молча удалился.
Ночь в холодном карцере прошла на удивление спокойно. Богдан лежал на нарах, неотрывно глядя в потрескавшийся потолок, и все его мысли были заняты только Аленкой. Он гадал, узнает ли она о том, что именно произошло в сорок седьмой камере? Разумеется, узнает, ведь любые новости на зоне распространяются быстрее лесного пожара. Что она подумает о его поступке? Сможет ли она правильно понять, ради чего он пошел на такие крайние меры? Старый вор искренне надеялся на ее понимание, ведь родная дочь Дмитрия Морозенко просто обязана была все понять.
Наступило пасмурное утро семнадцатого марта, воскресенье. Тишину карцера нарушил лязг открываемой двери, и внутрь вошел оперативный сотрудник, капитан Левченко — молодой, амбициозный офицер лет тридцати пяти. Он по-хозяйски уселся на шаткий табурет напротив Богдана и демонстративно раскрыл свой служебный блокнот. «Ну что, Коваленко, давай рассказывай, что именно вчера произошло в сорок седьмой камере?» — начал он допрос. «Мы просто разговаривали по душам», — невозмутимо ответил Богдан.
«Просто разговаривали, значит? У Холоденко сломана челюсть в двух местах и рука вывернута из сустава, а у Днепрова множественные переломы ребер, раздроблен нос и тяжелое сотрясение мозга. И ты называешь это простым разговором?» — саркастично хмыкнул капитан. Богдан продолжал упрямо молчать, сверля взглядом обшарпанную стену. Левченко не унимался: «Эти двое уже написали официальные объяснительные, в которых утверждают, что просто неудачно упали. Причем оба, совершенно случайно и одновременно, да еще и в пустой камере без мебели. Ты серьезно думаешь, что я поверю в этот бред?»
«Во что ты там веришь — это совершенно не мое дело», — огрызнулся Коваль. «А ты хоть понимаешь, старик, что за это тебе неминуемо добавят новый срок? Статья за избиение и нанесение тяжких телесных повреждений — это плюс три-четыре года к твоему сроку как минимум! Вместо того чтобы летом выйти на волю, ты просидишь здесь до двадцать седьмого или двадцать восьмого года!» «Я все прекрасно понимаю», — спокойно парировал Богдан. Капитан удивленно откинулся на спинку стула и принялся внимательно, почти с сочувствием изучать старого зэка.
«Но ради чего все это? Ты же стреляный воробей, тебе до звонка оставалось всего четыре месяца. Зачем было так глупо рисковать своей свободой?» Богдан медленно повернул голову и посмотрел на молодого оперативника холодным, пронзительным взглядом. «Я сделал это по воровским понятиям, но тебе, начальничок, этого никогда не понять». «А ты все же попытайся мне объяснить», — не сдавался Левченко. «Не собираюсь я ничего объяснять. Иди отсюда и пиши свой рапорт, писарчук», — отрезал Коваль. Капитан задумчиво постучал авторучкой по столу, понимая, что выбить признание из этого железобетонного старика не выйдет.
Он молча встал и покинул карцер, громко хлопнув железной дверью. Богдана продержали в изоляторе трое суток, после чего ожидаемо перевели в ШИЗО — штрафной изолятор, где условия были на порядок жестче. Камера там была ледяной, скудную баланду выдавали лишь один раз в день, а на прогулку отводилось не более пятнадцати минут. Назначенный срок наказания в ШИЗО составил пятнадцать суток, но Коваль переносил все тяготы с философским спокойствием, благо подобный опыт был для него далеко не первым. Тем временем жестоко избитые Лед и Днепр оказались на больничных койках тюремного медблока.
Лед провалялся в палате целую неделю: его изувеченная рука была закована в тяжелый гипс, а сломанная челюсть намертво скреплена металлической проволокой. Днепр пробыл на лечении еще дольше — две недели, так как его сломанные ребра опасно задели легкое, вызывая адскую боль при каждом вдохе. И тот, и другой упорно продолжали хранить молчание, как рыбы об лед. На всех бесконечных допросах они твердили заученную легенду: упали сами, споткнулись, никто не виноват. Оперативники давили на них, запугивали и угрожали, но блатные стояли на своем. По воровским понятиям стучать легавым — это самое страшное западло, даже если тебя покалечили вполне заслуженно.
Любое неосторожное слово против законного вора означало бы для них верную смерть на территории любой зоны, и Лед с Днепром прекрасно осознавали этот факт. Впрочем, администрация колонии прекрасно понимала истинное положение вещей и без их жалких признаний. Камера была надежно заперта снаружи, а многочисленные свидетели из числа охраны прекрасно видели, как Коваля выводили оттуда с окровавленными по локоть руками. Против Богдана немедленно возбудили новое уголовное дело по тяжелой сто одиннадцатой статье — умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. Следственная машина с лязгом пришла в движение…
