«Это само собой, здесь все рано или поздно оттаивают, времени у нас предостаточно», — добавил он, поправляя смятый воротник своей тюремной робы. Затем они неспешно покинули медблок, пребывая в полной уверенности, что сумели запугать строгую медсестру и наглядно показали ей, кто в колонии настоящий хозяин. Они наивно полагали, что после такого жесткого прессинга в следующий раз она будет куда более покладистой. Эти глупцы даже в самых страшных кошмарах не могли представить, чью именно дочь они посмели тронуть своими грязными руками.
Аленка смогла заставить себя вернуться в кабинет только спустя десять долгих минут. Опустившись на стул, она попыталась унять крупную дрожь в руках, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и постепенно успокоилась. За время работы в тюремной больнице ей уже приходилось сталкиваться с подобными ситуациями, ведь зона всегда остается зоной. Как правило, ее привычной холодности и строгости вполне хватало, чтобы быстро осадить зарвавшихся сидельцев. Но эти двое оказались куда более наглыми и беспардонными, чем обычные зэки. Впрочем, ничего по-настоящему непоправимого пока не произошло, до прямого насилия дело не дошло, и девушка, взяв себя в руки, продолжила свою работу.
Тем же вечером, после отбоя, Богдан лежал на своих жестких нарах и безотрывно смотрел в темный потолок. Его мысли витали где-то далеко, на долгожданной воле, среди планов на будущее обустройство новой жизни. На соседней шконке оглушительно храпел сосед по отряду. В полутемном бараке царила относительная тишина, нарушаемая лишь редкими шорохами да глухим кашлем простуженных зэков. Сон никак не шел, и перед глазами всплывали картины наступающей весны, опьяняющей свободы и долгой дороги к теплому морю.
Наступило утро шестнадцатого марта, суббота, официальный выходной день на зоне. Богдан неспешно сходил в тюремный душ, тщательно постирал свою робу и аккуратно повесил ее сушиться. Во время обеда, получив стандартную порцию вязкой перловой каши, кусок черного хлеба и кружку пустого чая, он уединился за дальним столом в углу столовой и принялся молча есть. За соседним столом шумной компанией расположились Лед, Днепр и их прихлебатели. Они громко разговаривали, активно жестикулировали и беспрестанно смеялись. Коваль не вслушивался в их болтовню, но обрывки фраз невольно долетали до его слуха.
«Слушай, ты видел эту новую медсестру, ну, которую Анной Сергеевной зовут?» — с мерзкой усмешкой поинтересовался Лед. «Строит из себя недотрогу, гордая такая, но это ничего, она у нас еще сломается». «Да она, дура, просто еще не осознала, с какими серьезными людьми имеет дело», — поддакнул ему Днепр, жадно жуя пайку хлеба. «Она еще сама к нам прибежит и все предложит, вот увидишь». «Это точно, все эти бабы совершенно одинаковые. Здесь самое главное — найти к ней правильный, жесткий подход», — добавил Лед, и вся компания разразилась громким, похотливым гоготом.
В этот момент Богдан словно превратился в каменную статую. Алюминиевая ложка с кашей так и застыла на полпути к его рту. Медсестра… Анна Сергеевна… Его Аленка. Дочь покойного Дмитрия. Эти мрази смели говорить о ней. Авторитет медленно, без единой эмоции на лице опустил ложку обратно в миску и молча доел свою порцию до конца. Поднявшись из-за стола, он невозмутимо отнес грязную посуду на поднос и ровным, чеканным шагом покинул помещение столовой. Но внутри у него уже бушевал настоящий ураган, а по венам разливалась обжигающая, ледяная волна ярости.
Его лицо оставалось непроницаемым, как гранитная маска, а руки не дрожали, но в груди сердце сжалось тугим, железным кольцом. Вернувшись в пустой барак, Богдан сел на свои нары и закурил дешевую сигарету. Он затягивался едким дымом очень глубоко и медленно, погрузившись в тяжелые раздумья. В ушах эхом отдавались издевательские слова Льда о том, что она «сломается», и мерзкий смех Днепра. Коваль живо представил себе, что эти нелюди уже сделали с девушкой и, что гораздо страшнее, что они планировали сделать с ней в будущем.
Окончательное решение созрело в его голове практически мгновенно. Не было ни малейших сомнений, ни секундных колебаний, ни мучительных раздумий о последствиях. Эти ублюдки посмели своими грязными руками прикоснуться к дочери его названного брата, и теперь они ответят за это сполна, самой высокой ценой. В тот момент для старого вора стало абсолютно неважно, сколько дней ему оставалось до заветного освобождения и какие планы на тихую жизнь он строил. Неоплатный долг перед погибшим Дмитрием был превыше всего на свете, а священная клятва, произнесенная много лет назад над свежей могилой, не имела срока давности.
Докурив сигарету до самого фильтра, Богдан тщательно растер окурок, резко поднялся на ноги и целенаправленно направился к местному смотрящему. Смотрящим в их ИК-29 был сорокашестилетний Михаил Черненко, носивший в криминальном мире веское прозвище Черный. Он отбывал уже свой третий по счету солидный срок и обладал колоссальным, непререкаемым авторитетом среди всех мастей заключенных. Как и подобает настоящим зэкам, Черный глубоко уважал Коваля, признавая его статус вора в законе. Жил он обособленно, занимая отдельный, комфортный угол в третьем бараке, и всегда был окружен кольцом своих преданных людей.
Богдан решительно зашел к нему вскоре после окончания обеда. Черный расслабленно сидел на своих нарах, лениво перекидываясь в карты с двумя приближенными корешами. Увидев на пороге Коваля, он уважительно кивнул, немедленно отправил своих людей прогуляться и остался с гостем один на один. «Что стряслось, Коваль, чем обязан?» — деловито поинтересовался он. «Есть серьезный разговор, не для лишних ушей, только с глазу на глаз», — ответил Богдан. Черный отложил в сторону колоду карт, мгновенно поняв всю серьезность предстоящей беседы.
Коваль тяжело опустился на табурет напротив смотрящего и заговорил очень тихо, не выдавая бушующих внутри эмоций. «Речь пойдет о Льде и Днепре. Эти двое вчера имели наглость приставать к нашей медсестре, Анне Сергеевне. Они распускали руки и открыто угрожали девушке». Черный мрачно нахмурил брови: «Они довели дело до конца?» «Нет, до самого страшного дело не дошло, но намерения у них были вполне конкретные. Сегодня я лично слышал в столовой, как они хвастались перед братвой своими подвигами и клялись, что обязательно ее сломают», — сухо пояснил Богдан. «Я тебя понял. Чего ты хочешь от меня?» — спросил смотрящий.
«Мне нужна с ними встреча. В закрытой камере, без единого свидетеля и посторонних глаз. И это должно произойти сегодня же вечером». Черный погрузился в долгое молчание, внимательно и изучающе глядя в непроницаемое лицо Коваля, а затем задал очень осторожный вопрос: «А эта медсестра… она тебе вообще кто такая будет?» Богдан не отвел взгляда и посмотрел смотрящему прямо в глаза. «Она — родная дочь моего самого близкого друга. Он погиб двадцать шесть лет назад, заслонив меня от пули. Над его свежей могилой я дал нерушимую клятву всегда заботиться о ней, и для меня эта девочка как родная кровь».
Услышав это, Черный тяжело выдохнул и медленно, с уважением кивнул головой. «Теперь я все понял. По нашим воровским понятиям ты абсолютно прав, эти беспредельщики сами подписали себе приговор. Я все организую в лучшем виде. Сорок седьмая камера сейчас абсолютно пустая. Жди их там сегодня вечером, сразу после ужина, часам к десяти. С дежурной охраной я договорюсь лично, у них будут слепые и глухие полчаса. Только скажи, Коваль… ты ведь понимаешь, чем это все для тебя закончится? Обязательно заведут новое уголовное дело и впаяют немалый довесок к твоему сроку».
«Я прекрасно это осознаю, но мне абсолютно плевать на последствия», — отрезал Богдан. Черный криво усмехнулся: «Вот это я понимаю — настоящий вор старой закалки. Мое тебе искреннее уважение. Не сомневайся, все будет сделано именно так, как надо». Поблагодарив смотрящего, Богдан вернулся в свой барак, лег на нары и плотно закрыл глаза. Все оставшееся до вечера время он с холодной расчетливостью планировал предстоящую расправу. Он продумывал каждое свое движение, желая наказать их максимально жестоко и стремительно, чтобы они на всю оставшуюся никчемную жизнь запомнили этот урок и осознали, на кого именно они посмели поднять свои грязные руки.
В его сердце не было ни капли сомнений или страха, только кристально чистая, ледяная ясность ума. Вечер подкрадывался мучительно медленно. На ужин давали разваренную гречку с дешевой тушенкой и теплый чай. Богдан ел свою порцию предельно спокойно и методично, словно ничего не происходило. Лед и Днепр сидели всего через два стола от него, громко переговариваясь и заливаясь смехом, даже не подозревая о том, что тучи над их головами уже сгустились. Около половины десятого вечера к ним незаметно подошел один из верных людей Черного и что-то тихо шепнул на ухо Льду.
Блатной слегка насторожился, но послушно кивнул головой. Следом за ним из-за стола поднялся и недоумевающий Днепр. Они покорно пошли за посланником, наивно полагая, что их вызывают на серьезный разговор к авторитетам, и, возможно, им предложат какое-то прибыльное дело. Они шагали по коридорам зоны с нескрываемой самоуверенностью. Зловещая сорок седьмая камера располагалась в самом дальнем, глухом углу пятого барака. Обычно в этом мрачном помещении содержали злостных нарушителей режима перед их отправкой в карцер, но сейчас там было совершенно пусто, а тяжелая металлическая дверь была гостеприимно приоткрыта.
Лед и Днепр уверенно шагнули внутрь полутемного помещения и замерли. Посреди камеры стоял Богдан Коваленко, заложив руки за спину и отвернувшись к маленькому зарешеченному окну. Услышав шаги, он медленно, словно нехотя, обернулся к вошедшим. Лед сразу узнал в нем того самого старого зэка, с которым несколько раз пересекался на территории зоны, но совершенно не мог взять в толк, зачем этот пенсионер назначил им здесь встречу. Днепр тоже стоял в полном недоумении, непонимающе моргая глазами. «Это ты, что ли, нас сюда звал?» — нагло поинтересовался Лед, делая шаг вперед.
Богдан продолжал хранить ледяное молчание, сверля их тяжелым, презрительным взглядом, а затем произнес тихим, зловещим шепотом: «Та медсестра, к которой вы вчера смели распускать свои грязные руки… Анна Сергеевна. Вы хоть представляете, кто она такая?» Лед непонимающе нахмурился, а Днепр лишь пренебрежительно пожал своими широкими плечами. «Ну, медсестра и медсестра, нам-то что с того?» — огрызнулся он. «Эта девушка — родная дочь моего погибшего лучшего друга, который двадцать шесть лет назад отдал за меня свою жизнь. Над его могилой я клялся оберегать ее любой ценой, и для меня она самый родной человек на свете».
В сырой камере повисла мертвая, звенящая тишина. Лед и Днепр переглянулись, и до их куриных мозгов наконец начал доходить весь ужас ситуации. Их лица мгновенно побледнели, потеряв былую спесь. Лед инстинктивно начал пятиться к выходу: «Слышь, Коваль, да мы же ничего такого не знали! Клянусь, мы ей ничего плохого не сделали, просто языками почесали, да и все!» «Вы тянули к ней свои грязные руки. Вы ей угрожали. И вы имели наглость хвастаться перед братвой, что сломаете ее», — безжалостно припечатал Богдан. Днепр жалко забормотал в попытке оправдаться: «Да брось ты, мы же просто неудачно пошутили, мы и в мыслях ничего серьезного не держали!»
Богдан сделал решительный шаг вперед, его лицо окончательно превратилось в каменную маску, а голос зазвенел от неконтролируемой ярости: «За слезы дочери моего брата в нашем мире отвечают только кровью. Без пустых разговоров и без права на прощение». В этот момент тяжелая стальная дверь за спинами насмерть перепуганных блатных с лязгом закрылась, и в замке провернулся ключ. Они затравленно обернулись, судорожно дернули за ручку, но путь к спасению был надежно отрезан. Когда они в панике повернулись обратно, Богдан был уже прямо перед ними…
