Она села. Прямо, не касаясь спинки, смотрела на него и ждала. Он не начал с предисловий. Не спросил, как дела, не сказал ничего про погоду и не предложил кофе. Просто посмотрел на нее секунду и произнес ровно:
— Я был там. У центра. В пятницу вечером. Я видел вас.
Тишина. Одна секунда. Две. Три. Пять.
— Я не просил вас оправдываться, как бы вы ни воспринимали меня, — продолжил он спокойно. — Вы можете пытаться скрывать то, что вы вообще думаете, вы просто пытаетесь справиться одна.
Она резко вытерла щеку стороной ладони. Как человек, который злится на себя за то, что не удержался.
— Извините, — сказала она коротко. Голос ровный, только чуть севший.
— Не нужно извиняться, — сказал он.
Она еще раз провела ладонью по щеке. Выпрямилась, хотя, казалось бы, куда ровнее. Смотрела на него с выражением, в котором он прочитал сразу несколько вещей. Недоверие, усталость, готовность к худшему и, совсем на дне, едва заметное, что-то похожее на облегчение. Как будто держать тайну два месяца было тяжелее, чем она сама себе признавалась.
— Вы меня увольняете? — спросила она. Не вопрос, просто констатация.
— Нет, — ответил он.
Она моргнула. Первый раз за весь разговор, растерянно, по-настоящему.
— Я хочу понять, что вам нужно, — продолжил он. — Конкретно. Не в общих чертах. Конкретно: что решит вашу ситуацию?
Алина смотрела на него долго. Он видел, как она думает, взвешивает, проверяет, ищет подвох. Это было понятно. Человек, который прожил достаточно долго рядом с тем, кому нельзя доверять, не умеет быстро поверить тому, кому можно.
— Зачем вам это? — спросила она наконец. В голосе не было грубости, только осторожность, острая и законная.
— Потому что вы хороший специалист, — сказал он. — И потому что ситуация, в которой вы находитесь, решаемая. Если есть ресурсы, а они есть.
Она помолчала еще. Потом что-то в ней изменилось — не растаяло, нет, она была не из тех, кто тает, просто сдвинулась. Чуть-чуть. На один шаг ближе к доверию.
— Жилье, — сказала она. Голос стал другим, суше, конкретнее, как будто она приняла какое-то внутреннее решение и теперь говорила по делу. — Нормальное жилье для детей. Соня уже два месяца живет в комнате с чужой женщиной и тремя чужими вещами. Катя спит на раскладушке.
Он слушал. Не перебивал.
— Время в обед, чтобы я могла уйти и вернуться. Официально, не как одолжение. Катя на грудном вскармливании — это еще минимум месяца три-четыре. Я не могу это просто отменить.
— Понятно. Дальше.
Она посмотрела на него. Видимо, не ожидала этого «дальше», такого спокойного, делового, без тени снисхождения.
— Документы, — сказала она тише. — Развод. Мне нужен адвокат, которого я не могу себе позволить. Мне нужно, чтобы он не мог забрать детей. Он не ищет нас сейчас, но когда начнется официальный процесс, он начнет. И у него есть деньги на юриста. А у меня нет.
Максим взял ручку. Открыл блокнот. Начал записывать — не потому что боялся забыть, а потому что хотел, чтобы она видела: он записывает. Что это не разговор ради разговора.
— Еще что-нибудь? — спросил он, не поднимая взгляда от блокнота.
Алина молчала секунду.
— Нет, — сказала она. — Это все.
Он закончил писать. Закрыл блокнот. Посмотрел на нее прямо.
— Хорошо. Жилье. У компании есть служебная квартира на Печерске. Две комнаты. Пустует с лета. Оформим договор служебного найма. Все официально. Гибкий график. Я подпишу приказ завтра. Он будет распространяться на всех сотрудников с детьми до года, не только на вас. Адвокат — я дам вам контакт человека, который занимается именно такими делами. Хороший, опытный. Оплату беру на себя, это мое решение. Не обсуждается.
Она смотрела на него. В ее взгляде было то, что он не мог до конца прочитать. Слишком много всего сразу. Но недоверия стало меньше. Он это видел.
— Почему? — спросила она негромко. Не с вызовом, с настоящим вопросом.
— Потому что это правильно, — сказал он просто.
Она долго молчала. Потом кивнула, один раз, коротко, как ставят подпись под документом.
— Спасибо, — сказала она.
Без лишнего. Без слез, те давно высохли. Просто слова, сказанные прямо и серьезно, как умеют говорить люди, которые понимают цену словам. Он кивнул в ответ.
— Оксана завтра утром свяжется с вами по деталям квартиры. Адрес адвоката я пришлю сегодня вечером на рабочую почту.
Она встала. Снова прямая спина, снова спокойное лицо. Но что-то в ней было другим, чуть легче, чуть менее стянутым. Совсем немного. Но он заметил.
— До свидания, — сказала она у двери.
— До свидания, Алина, — ответил он.
Дверь закрылась. Максим откинулся на спинку кресла и посмотрел в потолок. За окном темнело. Ноябрь забирал свет рано и без предупреждения. В кабинете было тихо. Он сидел так минуты три. Потом потянулся к телефону и написал Артему Вишневскому: «Клиент появится. Зовут Алина. Сделай все как надо».
Артем ответил коротко: «Сделаю».
Максим убрал телефон. Встал. Подошел к окну. В двадцати минутах отсюда стояло здание кризисного центра с мигающим фонарем. Там сейчас девочка с блокнотом, наверное, рисовала что-то свое, сосредоточенно высунув кончик языка. Он подумал об этом и почувствовал что-то теплое и неудобное. Что-то, к чему он не привык.
Квартира на Печерске оказалась именно такой. Небольшой, светлой, с нормальной мебелью. Две комнаты, кухня, вид на тихий двор со старыми липами, уже сбросившими листву. Ничего лишнего. Просто нормальное жилье. Именно то, чего у Алины не было два месяца.
Оксана позвонила ей во вторник утром, по-деловому, без лишних слов. Объяснила про договор, назвала адрес, уточнила, когда Алина сможет приехать. Та сказала: «В обед». Оксана ответила: «Хорошо».
Максим узнал об этом коротко: «Договорились, едет смотреть сегодня». Кивнул и вернулся к бумагам.
Алина приехала в среду, одна, без детей. Соня была в детском уголке центра, Катя спала. Управляющий показал квартиру и вышел, оставив ее одну. Она стояла посреди большей комнаты. Светло. Тихо. Запах чистого, пустого жилья. За окном двор с липами, женщина с коляской. Обычная картина, которую она не видела два месяца. Прошла в меньшую комнату, ту, что с окном в сад. Постояла. Потом написала Максиму на рабочую почту: «Подходит. Спасибо»…
