— спросил Максим. Тоже тихо.
Геннадий помолчал секунду.
— Я поговорил с женщиной на входе. Осторожно, не напрямую. — Он чуть кашлянул. — Она здесь уже два месяца. С обоими детьми.
Два месяца. Максим быстро подсчитал. Два месяца назад как раз началось все это. Опоздания, исчезновения в обед, ранние уходы.
Все совпадало. Все сходилось в одну точку.
— Старшей девочке четыре года, — продолжал Геннадий. Он говорил ровно, без интонаций, но медленнее, чем обычно. — Младшей восемь месяцев. Кормит грудью. Вот почему в обед бегает. Молоко. Иначе нельзя.
Максим ничего не ответил. Он смотрел на крыльцо. Алина закончила кормить, застегнула пальто, взяла младенца повыше.
Та сонно ткнулась носом ей в шею. Потом наклонилась к старшей девочке, что-то сказала, взяла ее за руку. Девочка убрала блокнот под куртку, бережно, как прячут что-то важное, и встала.
Они зашли внутрь. Дверь закрылась. Фонарь продолжал мигать над пустым крыльцом.
— Кто муж? — спросил Максим.
— Не знаю пока. Узнаю, если нужно.
— Нужно.
Геннадий кивнул. Максим еще несколько секунд смотрел на закрытую дверь, потом повернулся и пошел к машине.
Он ехал домой долго. Не потому что были пробки, а потому что выбрал длинный маршрут. Иногда ему нужно было время, пока он едет, думать. Не анализировать, не составлять план, а просто думать, позволить мыслям двигаться без системы.
Картина, которую он увидел, не укладывалась в привычные категории. Он всегда делил ситуации на управляемые и неуправляемые, на те, где есть его ответственность, и те, где нет. Казакова нарушала трудовую дисциплину.
Это был факт. Его ответственность как директора — реагировать. Все логично, все правильно.
Но то, что он увидел сегодня вечером, было другим. Это был не вопрос дисциплины. Это был человек, который держался из последних сил, и при этом — он теперь понимал это четко — ни разу не попросил о помощи.
Ни слова. Ни намека. Приходила, работала, уходила.
Молчала. Он поставил машину в подземный паркинг своего дома, поднялся в квартиру, разделся, налил себе воды, хотя обычно в такие вечера позволял себе виски, и сел у окна. Папка с приказом об увольнении лежала в ящике стола в офисе.
Оксана все подготовила, аккуратно, как всегда. Завтра нужно было только подписать. Он сидел у окна долго.
За стеклом светился ночной Киев, миллионы огней, миллионы историй, большинство из которых никто никогда не узнает. Потом он встал, прошел в кабинет, написал Геннадию коротко: «Жду информацию. Все, что найдешь».
Закрыл ноутбук. Лег спать. Он не подписал приказ в ту ночь.
И не потому что пожалел. Просто понял, что пока не знает всей картины. А подписывать что-либо, не зная всей картины, было против его правил. Всегда, во всем.
Это был принцип, которому он следовал неукоснительно. Он еще не знал, что именно эта ночь станет точкой, после которой его жизнь начнет меняться. Медленно, без громких слов, без драматических жестов, так, как меняется все настоящее. Просто однажды стоишь у окна, смотришь на мигающий фонарь над чужим крыльцом и понимаешь, что некоторые вещи нельзя развидеть.
И не потому что они страшные, а потому что они настоящие. Суббота началась не с кофе и не со спортзала. Максим проснулся в шесть утра, как всегда, без будильника, но вместо того, чтобы надеть кроссовки и спуститься в тренажерный зал, остался сидеть на краю кровати.
За окном было еще темно. Киев в ноябре просыпается неохотно, свет приходит поздно и уходит рано, как нежеланный гость. Он думал об Алине.
Не в том смысле, в котором мужчина думает о женщине. Нет, не так. Как мужчина, которому пока не хватает данных для решения.
Это было привычнее, удобнее, безопаснее. В восемь утра пришло сообщение от Геннадия: «Есть кое-что. Когда можете?»
«Сейчас», — ответил Максим.
Через сорок минут Геннадий сидел на кухне в его квартире. Такое случалось редко, но случалось. И раскладывал на столе несколько распечатанных листов. Геннадий был из тех людей, которые не доверяют только экрану. Но и бумаге.
Говорил, что с бумагой честнее.
— Муж, Денис Владимирович Казаков, тридцать шесть лет, — начал он без предисловий. — Работает в частной охранной структуре, старший менеджер по безопасности. Зарплата средняя, но стабильная. Внешне человек без особых примет. Судимостей нет.
— Без судимостей, — повторил Максим. Не вопрос, просто констатация вслух.
— Именно. — Геннадий положил палец на первый лист. — Но я поговорил с соседкой по прежнему адресу. Женщина пожилая, живет напротив, все слышит через стенку. По ее словам, скандалы были. Часто. Но тихие. Это она так выразилась. Тихие скандалы. Не крики, не грохот. Тихо, но страшно.
Максим молчал. Геннадий продолжал:
— Алина с детьми ушла в начале сентября. Ночью. Соседка видела в окно. Алина вышла из подъезда с двумя детьми и одной сумкой. Младенец был у нее на груди в слинге, старшая держалась за руку. Они сели в такси и уехали.
— Муж?
— Муж на следующий день звонил соседке, спрашивал, не видела ли чего. Та сказала, не видела. — Геннадий чуть помолчал. — Врала, конечно. Говорит, побоялась. Он умеет разговаривать так, что боишься, даже если ничего напрямую не говорит.
Максим взял один из листов. Это была распечатка. Судя по всему, какая-то справочная информация, собранная по открытым источникам.
Ничего незаконного. Просто Геннадий умел собирать то, что лежало на поверхности, но на что большинство людей не обращало внимания.
— Где он сейчас? Знает, где она?
