Настоящей, глубокой боли. Такой, которую никакая маска не могла скрыть. Прости меня, Полина, — сказала Светлана надломленным голосом, без остатка ритма, без контроля. Лишь сырой звук матери, стоящей перед дочерью, которую она навсегда потеряла. Мне правда очень жаль.
Я искренне хотела тебя спасти, хотела тебя защитить. Я просто не знала другого пути, кроме своего. Полина не обернулась. Она даже не посмотрела на Светлану. Она лишь крепче сжала Савелия, лицо все еще прижато к его пиджаку, и ее плач стих почти до неслышимого, оставив лишь мелкую дрожь ее худых плеч.
Савелий бережно поднял Полину на руки, одной рукой поддерживая спину, другой — голову. Осторожно и очень нежно, словно держал что-то настолько драгоценное, что весь мир, вместе взятый, не мог бы с этим сравниться. Она была легкой, мучительно легкой, семь лет, а весила как пятилетняя. Его грудь заныла от воспоминания о Вадиме, таком же легком, так же крепко державшемся за него, так же утыкавшемся лицом в его плечо. Он посмотрел на Светлану поверх головы Полины, и на его лице не было ненависти, никакой ярости, которую он имел полное право выпустить, лишь жалость, усталость и глубокая печаль человека, который увидел слишком много правды за несколько дней.
Ты хотела спасти только себя, Светлана, — сказал он. Его голос был тонкий, почти шепот. Но, может быть, каким-то образом, в конце концов, ты дала ей то, чего никогда не смогла бы дать — реальный шанс на настоящую семью. Галина положила руку на плечо Светланы. Мягко, но непреклонно.
Холодные наручники замкнулись на ее запястьях. Тихий щелчок металла отдался эхом по складу, который окончательно затихал. Светлана позволила себя увести. Ее шаги были очень тяжелыми, но прямо перед тем, как переступить порог, она оглянулась в последний раз. Ее глаза искали Савелия, Полину в его руках.
И ее голос поднялся еще раз, дрожащий, тихий, но отчетливый. Позаботься о ней, Савелий. Люби ее так, как я не смогла. Савелий встретил ее взгляд. Обязательно буду.
Я уже люблю. Светлана кивнула один раз, медленно, затем отвернулась. Ее фигура исчезла за стальной дверью, за ней следовали Галина и двое патрульных. Склад полностью опустел. Полиция увела представителя Меркулова и его четверых людей через главный вход.
Руки в наручниках, шаги отдавались эхом по бетону, прежде чем раствориться в ночи. Охранников Светланы увели другим путем. Стационарные прожекторы погасли один за другим, возвращая привычную темноту зданию. Лишь лунный свет просачивался через рваную крышу, рассыпая серебро по потрескавшемуся полу, и тусклая желтая промышленная лампа мягко покачивалась на проводе в движущемся воздухе. Савелий стоял там, в пустом складе, с Полиной на руках.
Тишина мягко окутала их. Лишь ее тихое дыхание оставалось. Ветер сквозь разбитую крышу и далекий звук полночной реки. Полина медленно подняла голову с его плеча. Глаза красные и мокрые, но больше не плачущие.
Она посмотрела на него большими голубыми глазами. Глазами так похожими на глаза Вадима, что каждый раз, когда Савелий встречал их, казалось, что его сын смотрит на него в ответ. И она тихо заговорила. Голос маленький и хриплый от слез, но очень уверенный. Я хочу поехать домой с тобой, дядя Савелий.
Савелий Астахов, самый влиятельный человек на западе страны. Человек, которого никто, ни подчиненные, ни враги, ни союзники, никогда не видел плачущим, позволил слезам свободно катиться по лицу, теплым и свободным. И он не прятал их, не отворачивался, не вытирал торопливо. Ему не нужно было прятаться, потому что это были не слезы слабости, это были слезы отца, который только что нашел дочь, о потере которой даже не знал. Хорошо, малышка, сказал он.
Голос ломался, теплый и искренний, как никогда прежде. Именно это мы сейчас и сделаем. Три месяца спустя Вознесенское кладбище лежало под бледным зимним солнцем. Январский свет был хрупким, как серебристая шелковая простыня, расстеленная над рядами надгробий и голыми кронами старых деревьев. Не было ветра, достаточно сильного, чтобы резать кожу, как в тот октябрьский день, ни тумана, ни плача, лишь мирная тишина зимнего утра и слабое, но нежное тепло, льющееся на узкую тропинку, ведущую к кладбищу, где две фигуры шли бок о бок — Савелий и Полина.
Но сегодняшняя Полина была не той Полиной трехмесячной давности. Не было выцветшей серой футболки, слишком тонкой для осени в Киеве, ни рваных кроссовок, из которых торчали пальцы, ни лопаток, выступающих как крылья, готовые сломаться под тканью. Сегодня Полина была в толстом темно-синем пальто, новых кроссовках, еще белых, блестящих, и ее светло-каштановые волосы были хорошо расчесаны и заплетены в две аккуратные косички. Ее щеки были румяными, больше не впалыми от голода. Ее голубые глаза все еще были большими, все еще яркими, но не были опухшими и красными от слез, и больше не несли тот слишком взрослый взгляд ребенка, привыкшего к боли.
И потрепанный плюшевый мишка все еще был там, крепко зажатый под одной рукой. Но другая ее рука была крепко обвита вокруг большой руки Савелия, естественно и доверчиво, словно она держала эту руку всю свою жизнь. Они остановились перед надгробием Вадима. Савелий положил свежий букет белых хризантем рядом с гранитом. Полина положила рядом новую красную игрушечную гоночную машинку, такую же, какую Савелий приносил каждый понедельник, потому что теперь она тоже приносила подарки брату.
Вадим знает? Тихо спросила Полина, глядя на надгробие. Он знает, что мы теперь вместе. Он знает, что мы теперь настоящая семья. Савелий улыбнулся, и слезы подступили одновременно с улыбкой.
То, что он никогда не позволил бы себе показать три месяца назад. Но три месяца с Полиной научили его, что слезы это вовсе не слабость. Иногда слезы это просто способ сердца сказать искреннее спасибо. Думаю, он точно знает, сказал Савелий. Думаю, он пытался свести нас друг с другом с самого начала, откуда бы он ни был…
